Цитаты из книги Beloved

Вспоминай, как она их рассказывала, как звучал ее голос. Пока ты это делаешь, часть ее всегда будет с тобой.

... и она решилась на следующий шаг: попросила о знаке, о совете – как ей справиться с жадностью собственного разума, желавшего знать непереносимое.

Любой план плох, если из бутылки высосан.

– Нет, – сказала она. – Я ничего такого не видела. Поль Ди нахмурился, но промолчал. Если до сих пор дверь в стене между ними и была немножко приоткрыта, то теперь она захлопнулась наглухо.

Почему ее разум ничего не отвергает? Почему он поглощает все – нищету, сожаления, чужую подлость? Как прожорливый ребенок, он хватает и сует в рот все, что попадется. Ну хоть один-то разок может он сказать: нет, спасибо, больше не хочу? Я сыт и не могу проглотить ни кусочка?

«Все, что я помню, - говорила когда-то Бэби Сагз о своей дочке, - это как она любила подгорелую хлебную корку. А ее маленьких ручек я уж не смогу узнать, даже если она даст мне пощечину».

Бэби Сагз, святая, объединявшая людей, посвятившая свою свободную жизнь восстановлению гармонии, ушла в мир иной под ужимки и кривлянье гордыни, страха, обид и злобы.

Как быстро он перестал стыдиться собственных поступков и начал испытывать стыд за нее, за Сэти. Как бы перепрыгнул через свою постыдную тайну, связанную с холодной кладовой, и возмутился ее слишком большой и тяжелой любовью.

Она побежала. Собрала все живое, что сама произвела на свет, самое драгоценное, что у нее было, самое чистое и прекрасное, подхватила все это и понесла, поволокла сквозь какую-то дымку прочь, подальше, туда, где никто не сможет причинить им вреда, сделать им больно. Далеко, туда, где они будут в безопасности.

Нет, Милый Дом был, конечно, значительно лучше всех прочих мест. Еще бы. Но это было не так уж важно, потому что тоска жила у нее в сердце, в ее опустошенном сердце. Мучилась она, не зная, где похоронены ее дети, если они умерли, и что сталось с ними, если они живы, но все же знала о них больше, чем о себе самой, ибо никогда не было у нее карты, по которой находят дорогу к своей душе.

Она уже привыкла к мысли о том, что молиться за нее никто не станет, однако разлившаяся вокруг ненависть - это было что-то новое. Причем ненависть, исходившая не от белых - это-то она определить могла, - а наверняка от черных! И тут она наконец поняла: ее друзья и соседи сердились на нее за то, что она преступила черту - дала слишком много, обидев их своей избыточной щедростью.

Как ей справиться с жадностью собственного разума, желавшего знать непереносимое. Жить с этим невозможно и спрятаться некуда.

Сэти мотала головой из стороны в сторону, покоряясь своему непокорному разуму. Почему ее разум ничего не отвергает? Почему он поглощает все - нищету, сожаления, чужую подлость? Как прожорливый ребенок, он хватает и сует в рот все, что попадется. Ну хоть один-то разок может он сказать: нет, спасибо, больше не хочу? Я сыт и не могу проглотить ни кусочка? Я сыта, черт меня побери!

If it's still there, waiting, that must mean that nothing ever dies." Sethe looked right in Denver's face. "Nothing ever does," she said.

Anything dead coming back to life hurts.

И вообще – подумать: не торопясь, со всякими «а что, если», которые врезаются глубоко, но не дают достаточно твердой опоры, чтобы можно было за нее уцепиться.

Главное – знать меру, – говаривала она и прибавляла: – Хорошо, когда умеешь остановиться вовремя.