Max Perkins: Editor of Genius

Другая его любимая история про Перкинса и его стычки с ультраконсервативным редактором Чарльзом Скрайбнером была связана со словами-в-четыре-буквы-длиной из второго романа Хемингуэя «Прощай, оружие!». Говорят, что Перкинс записывал все проблемные, требующие обсуждения словечки, такие как shit, fuck и piss, в своем настольном календаре, не обратив при этом внимания на заголовок «Список дел на сегодня». И что якобы старик Скрайбнер, увидев эти записи, сказал, что, если бы ему пришлось напоминать себе о таких вещах, он бы всерьез забеспокоился.

«Дорогой Макс!

Я поступаю против правил, но у меня дурное предчувствие, и поэтому я хотел передать тебе эти слова.

Я прошел долгий путь, побывал в чужой стране и видел злодея очень близко. Не думаю, что я сильно испугался, но жизнь все еще цепляется за меня – я отчаянно хотел и хочу жить, я думал о тебе тысячу раз и хотел бы снова тебя увидеть. Я чувствую невозможную тоску и сожаление по поводу всей работы, которую я не сделал и всей работы, которую должен сделать. Но теперь я знаю, что я лишь горстка пыли, и чувствую, как в моей жизни уже распахнулось огромное окно. Я не знал этого раньше; и если пройду через это, боже, я надеюсь, что смогу стать лучше; странно, но я не могу объяснить это, я стал глубже и мудрее. Если я встану на ноги и выйду отсюда, пройдет еще немало месяцев, прежде чем я вернусь. Но если все же встану на ноги – я вернусь. Не важно, что будет – у меня было предчувствие, и я хотел написать и сказать: что бы ни случилось или случится, я всегда буду думать о тебе и чувствовать себя так, как в тот день, 4 июля, три года назад, когда ты встретил меня в порту, мы отправились на крышу высокого здания и все это странное, вся эта слава и сила жизни и самого города оказались у наших ног.

Навсегда твой, Том»

«Я был счастлив получить твое письмо, – ответил Макс Тому в Сиэтл 19 августа. – Но больше не пиши. Этого достаточно, и я всегда буду это ценить. Я помню ту ночь, волшебную ночь, и то, как выглядел город. Я всегда хотел вернуться туда, но, пожалуй, лучше не стоит, ибо вещи никогда не повторяются».

У всех авторов Макс Перкинс вызывал такое чувство, будто он переживает за их работы так же сильно, как и они сами. Даже Скотт Фицджеральд, столп возродившегося успеха Scribners, всегда нуждался в его поддержке. Макс никогда не просил Фицджеральда (или кого-либо другого из своих авторов) подписать пожизненный контракт, так как «будет справедливо, если однажды вы захотите поменять издателя, и, несмотря на то что для меня это будет трагедией, я не стану проявлять мелочность и стоять на пути вашего личностного роста». И в самом деле, большинство договоров о публикации, заключенных Перкинсом, были устными. И нерушимыми.

Его любовь к шляпам стала одним из самых известных проявлений его эксцентричности и предметом многочисленных пересудов.

– Почему шляпа? – спрашивали его люди.
Макс всегда отвечал, что он находит шляпы не только очень полезными, но и весьма декоративными. К тому же она всегда производила благоприятный эффект на офисных посетителей: когда они видели редактора в ней, им казалось, что они поймали Перкинса на пороге, и это не позволяло им втягивать его в бесконечные разговоры. Шляпа также немного сдвигала его уши, что способствовало улучшению слуха. Мисс Викофф предполагала, что Перкинс специально носит шляпу, чтобы покупатели в книжном магазине Скрайбнеров не путали его с каким-нибудь клерком, когда он совершал обычный вечерний променад. Свое отношение к этому вопросу Перкинс выразил в колонке, которую писал для плейнфиллдской газеты. Фетровая шляпа, которую он так обожал, была «Настоящей Американской Шляпой – шляпой независимости и индивидуальности».

Его литературные вкусы были оригинальны, а разум чрезвычайно проницателен; он умел вдохновлять писателей так, что те вкладывали в работу самое лучшее, что в них было. Перкинс был для авторов не столько ментором, сколько другом и всячески им помогал. Подсказывал, как структурировать текст, если в этом была необходимость. Придумывал заголовки, разрабатывал сюжеты. Брал на себя обязанности психоаналитика, советчика в любовных вопросах, брачного консультанта, менеджера по карьерному росту и даже кредитора. Очень немногие редакторы, работавшие до него, проделывали такую работу над чужими рукописями, к тому же он всегда оставался верным своему кредо: «Книга принадлежит автору».

В его представлении идеал книгоиздания - это некий форум, где у всех слоев человечества было бы право голоса, и не важно, какая у них при этом цель - обучить людей, развлечь, напугать и так далее. Но тем не менее существуют некоторые ограничения по качеству и актуальности, которые можно определить только путем строгого отбора, и издатель, представляя человечество в целом, пытается сделать именно это, даже если допускает множество ошибок. Иначе говоря, художники, святые и другие более рациональные представители человеческой расы являются, как это всегда было в переломные времена, первопроходцами и путеводителями в будущее. Именно поэтому издатель, используя всю свою вышеупомянутую мощь, должен давать какую-то оценку значимости и достоверности, и опираться в этом он может лишь на ту способность судить, которую дал ему Господь.

... после того как она стала свидетельницей совершенно нового вида редакторской работы, которую Перкинс проделал вместе с Вулфом, миссис Бойд набралась смелости и задала Максу вопрос, который мучил ее долгое время.
"Почему вы сами не пишете? У меня такое чувство, что вы бы делали это лучше, чем большинство людей, которые пишут", - спросила она его в письме.
Перкинс ответил при следующей же встрече. Она вспоминала, как он какое-то время просто смотрел на нее, а потом сказал:

• Потому что я редактор.