Головастик и святые

Звали его Поэт, а по профессии он был Леонид.
– Как так? – не понял Сема.
– Так получилось. Работаю на это имя, как проклятый. А тебя, мой добрый дикарь, поскольку сегодня воскресенье, я назову Седьмой.
– Сегодня понедельник.
– Не верю!
– Я в школу ходил.
– Это не доказательство.
– Почему? Там был весь класс и учителя.
– Бедный дикарь! Ты веришь в непогрешимость коллектива?
– Не знаю, – пожал плечами Сема. – Я хочу сказать, что не знаю, верю я в это или нет.
– Коллективные галлюцинации, чтобы ты знал, самые противные. Человек иногда сомневается, а коллектив никогда. Для того люди и собираются в коллективы.
– Для чего?
– Для коллективных галлюцинаций.
Обычные люди, сказал он, постоянно ошибаются, думая, что едят котлету или что сегодня понедельник. Работа поэта заключается в исправлении ошибок силой вдохновения. Вроде того, как часовщик смазывает механизм, чтобы часы не сошли с ума.
– Я думал, поэты пишут стихи, – удивился Сема.
– Это необязательно, – ответил Поэт. – Главное – избегать прозы жизни.

Взамен от меня ждали одной услуги: надо было выбросить мусор. Лет сто никто в мире этого не делал. Я увидел мешок. Трудно было понять: большой или не очень? Когда на него смотришь, мешок увеличивается, прямо вырастает до неба. Когда отворачиваешься – кажется, что ничего особенного. Мешок как мешок. Внутри пепел из трубки мира, которую курит Главный. Война – он курит, эпидемии – курит, советская власть – все время курит. Вот и накопилось дерьма. А вынести некому.

Раньше, говорил он, вещи были умнее, особенно лодка и лошадь. И люди были умнее – доверяли им. Зимой на санях ездили в гости за тридцать верст, и никаких разговоров типа я за рулем, мне не наливайте. Пили, сколько хотели, падали в сани, говорили лошади «н-но, пожалуйста», и она сама, на автопилоте, возвращалась домой. Бывало, правда, волки перехватывали по дороге. А это тебе не гаишники! Тут мы с дедом заспорили, он считал, что волки лучше, потому что в них стрельнешь и едешь дальше, а если ты, скажем, угостил дробью инспектора, то приходится полгода куковать в лесу, воздерживаясь от участия в светской жизни.

А дело заключалось в том, что несколько лет тому назад папа Иоанн Павел II посмертно вознаградил репрессированных монахинь, сестер Олимпию и Лаврентию, причислив их к лику блаженства за молитвенный подвиг и ангельское смирение. Сестры почили в бозе от туберкулеза в глухой сибирской деревне в пятьдесят первом году. Интересно, почему Папа вспомнил только этих двоих? Другие непокорные униаты тоже хлебнули горя под комендатурой. О. Роман признался, что никогда не позволял себе рефлексировать по поводу воли понтифика. ОК! Я тоже не буду ломать голову. Когда имеешь дело со спецслужбами и религиозными организациями – искать логику бесполезно.

Альтернатив не просматривалось. Мы ударили по рукам и отправились в магазин примерять энцефалитные маски для экстремалов.

Через месяц я оказался в самолете авиакомпании «Сибирь». Потом в жуткой гостинице, где по коридору бродили кривоногие проститутки в спортивных костюмах, а отец Роман кричал во сне, как будто смотрел финал ЧМ по футболу.