SPQR. История Древнего Рима

Обосновывая свою точку зрения о передаче командования Помпею, Цицерон указывал на его молниеносный успех в предыдущем году по освобождению Средиземноморья от пиратов, когда народное собрание наделило его широчайшими полномочиями. Пираты в античное время были, с одной стороны, реальной повсеместной угрозой, а с другой – полезным жупелом, они становились воплощением любых страхов, примерно как сейчас на эту роль назначаются «террористы»: на практике «пиратами» мог оказаться и флот государства-изгоя, и мелкие работорговцы. Помпей избавился от пиратов за три месяца (видимо, не так уж они были страшны). Свой успех он закрепил политикой переселения, необычно «продвинутой» как для античного, так и для современного мира. Он наделил экс-пиратов небольшими землевладениями на достаточном расстоянии от побережья, где они могли прожить честным трудом. Даже если некоторые из них преуспели не лучше, чем сулловы ветераны, один из тех, кто сумел с толком начать новую жизнь, стал персонажем поэмы Вергилия о сельских трудах «Георгики», написанной в конце 30-х гг. до н. э. Старик мирно обосновался возле Тарента в Южной Италии и превратился в опытного садовода и пчеловода. Его пиратское прошлое осталось позади; вместо этого: «Малость все ж овощей меж кустов разводил он, сажая / Белые лилии в круг с вербеной, с маком съедобным, – / И помышлял, что богат, как цари!»

Главный довод Цицерона тем не менее состоял в том, что новые проблемы требуют новых решений. Митридат угрожал доходам от торговли, налоговым поступлениям и жизни римлян, обосновавшихся на Востоке. Эта ситуация требовала новых подходов. За два века завоеваний римская традиционная система магистратур претерпела множество изменений, пытаясь приспособиться к управлению заморскими провинциями и обеспечить империю кадрами. Число преторов, например, увеличилось до восьми во времена Суллы. Появилась постоянная практика, когда римляне отправлялись в заморскую провинцию на год или два в качестве проконсулов и пропреторов (pro по латыни значит «вместо») после пребывания в течение года на выборной должности в Риме. Однако эти должности замещались случайным образом и на краткий срок, а перед лицом опасности, подобной той, которую представлял собой Митридат, Риму требовался самый лучший полководец, получивший командование на длительный срок и над всей территорией, которой могут коснуться военные действия, свободно распоряжающийся солдатами и финансами.

Разумеется, назначение Помпея вызывало и протест. Помпей был решительным и амбициозным нарушителем правил, он уже успел отменить многие условности римской политики, на которых традиционалисты продолжали настаивать. Будучи сыном «нового человека», он завоевал известность на военном поприще, воспользовавшись нестабильностью 80-х гг. до н. э. Когда ему было еще двадцать с небольшим, он сколотил три легиона из своих клиентов и арендаторов, чтобы принять участие в сражениях на стороне Суллы, и вскоре был награжден триумфом за преследование противников Суллы и недружественных князьков в Африке. Как раз тогда он заработал свое прозвище «молодой палач» (adulescentulus carnifex), что вовсе не стоит понимать как enfant terrible. Он еще не занимал никакой должности, когда ему сенат передал командование в Испании на длительный срок для борьбы с мятежным римским полководцем, который вместе с большой армией перешел на сторону туземцев: такие эпизоды нередко омрачают жизнь обширных империй. Достигнув и здесь успеха, Помпей добился консульства в 70 г. до н. э. в возрасте всего 35 лет, при этом он пропустил все необходимые ступени младших магистратур, грубо нарушив незадолго до этого принятые Суллой правила прохождения лестницы должностей. Он настолько был не в курсе того, что и как происходило в сенате, собрания которого ему как консулу надо было вести, что обратился за помощью к образованному другу, который написал ему руководство по сенатской практике.

В речи Цицерона можно отыскать некоторые намеки на имевшиеся возражения против назначения Помпея. Огромное значение оратор придает непосредственной опасности, исходящей от Митридата. Он предупреждает, что приходят «ежедневно письма из Азии», в которых говорится, «что целый ряд сел в Вифинии, обращенной… недавно в провинцию, истреблен пожаром».[52] При этом находились отдельные люди, которые допускали, что Цицерон делал из мухи слона, чтобы передать Помпею новые огромные полномочия. Несогласные не смогли взять верх, хотя им могло казаться, что их возражения не столь уж необоснованны. В последующие четыре года в соответствии с новыми полномочиями Помпей приступил к перекройке карты восточной части Римской империи, от Черного моря на севере до Сирии и Иудеи на юге. Конечно, он не смог бы все это проделать один; ему, вне сомнений, помогали сотни друзей, подчиненных, рабов и консультантов. Но перекройку карты в тот период отнесли полностью на его счет.

Его власть отчасти выросла из успешных военных операций. Митридат был быстро выдворен из Малой Азии в Крым, а позже свергнут одним из сыновей и завершил жизнь самоубийством. В Иерусалиме римляне благополучно взяли крепость, где два соперника оспаривали первосвященство и царский титул. Но более мощным источником власти было продуманное сочетание дипломатии, запугивания и хорошо подготовленного применения силы. Помпей тратил месяцы на превращение центральной части Митридатова царства в провинцию под прямым правлением Рима, выравнивая границы соседних провинций, основывая десятки новых городов и приучая местных монархов к покорности в «старом стиле».

В отличие от своего брата, Гай каким-то образом сумел стать народным трибуном во второй раз. Однако в более запутанных обстоятельствах ему не удалось победить на выборах в третий раз в 121 г. до н. э. В тот год ему противодействовал консул Луций Опимий, его непреклонный оппонент, ставший героем в стане консерваторов. Он попытался отменить все законы Гракха. В результате волнений Гай был убит, или он убил себя сам, чтобы опередить своих врагов – вооруженную банду под предводительством Опимия. Насилие не было односторонним. Схватка началась, когда один из ликторов консула, расхаживавший туда-сюда с внутренностями животных, принесенных перед тем в жертву, что, очевидно, придавало зловещий оттенок всему действу, выкрикнул несколько оскорбительных выражений в адрес сторонников Гая («Ну, вы, негодяи, посторонитесь, дайте дорогу честным гражданам!») и, обнажив руку по плечо, сделал неприличный жест. Те, кому предназначались эти выпады, напали на обидчика и насмерть пронзили его острыми палочками для письма, то есть, хотя они были безоружными и вроде бы культурными людьми, безвинными жертвами их назвать трудно. В ответ сенат издал указ, обязывавший консулов «принять меры, дабы государство не понесло ущерба», – та же формула декрета о чрезвычайном положении, которая позже была принята во время «войны» Цицерона против Катилины в 63 г. до н. э. Опимий намек понял, мобилизовал отряд единомышленников (своего рода милицию добровольцев) и уничтожил около 3000 сочувствовавших Гракху как на месте схватки, так и позже во время самодеятельного суда. Так был создан прецедент, сомнительный и страшный.

Это был первый случай из не менее десятка в течение ста следующих лет, когда этот декрет использовался для устранения различных кризисов, от гражданских беспорядков до предполагаемой государственной измены. Возможно, этот закон был придуман, чтобы для применения силы имелась какая-то регулирующая нормативная база. В этот период в Риме не было никакой полиции, и едва ли имелись ресурсы, способные контролировать насилие в городе, кроме тех, которыми обладали отдельные влиятельные граждане. Указание «позаботиться о том, чтобы государство не понесло какого-либо ущерба» могло, по идее, быть попыткой разграничить несанкционированные действия типа самовольного выступления Сципиона Назики от действий, разрешенных сенатом. Но в действительности это был самосуд толпы, отстаивание интересов одной партии под видом защиты гражданских свобод, или законный «фиговый листок» для прикрытия спланированной атаки на радикальных реформаторов. Трудно себе представить, чтобы критские лучники, присоединившиеся к вооруженной группировке под предводительством Опимия, оказались рядом по чистой случайности. Однако этот декрет всегда можно было оспорить, как мы убедились на примере Цицерона. И Опимий, в свою очередь, предстал перед судом, и хотя он был оправдан, восстановить репутацию ему уже не удалось. Когда Опимий, от избытка наглости или наивности, решил щедро отпраздновать разгром движения Гракха восстановлением храма богини согласия (гармонии) на Форуме, некий проницательный человек со стамеской в руке подытожил весь этот кровавый погром, вырезав на фасаде слова: «Злой глас Раздора храм воздвиг Согласию».

События 133 г. до н. э. разделили политически активное население на тех, кто защищал права, свободу и интересы народа, и тех, кто считал, что для государства было бы благоразумнее, чтобы им управляли опытные и мудрые «лучшие люди» (optimi). «Оптиматы» практически приравнивались к богачам, иными словами, к сенату. Цицерон использовал слово partes для этих двух группировок (популяров и оптиматов, как их иногда называют), но это не были партии в современном понимании: у них не было членов, официальных лидеров или принятых уставов. Они представляли две кардинально отличавшиеся точки зрения на цели и методы управления государством, и это еще почти целое столетие приводило к постоянным политическим столкновениям.

Почему же земельная реформа Тиберия вызвала такое яростное сопротивление? Безусловно, нельзя сбрасывать со счетов затронутые личные интересы. Некоторые античные и более поздние исследователи сомневались, насколько искренне Тиберий был озабочен положением бедноты. Не обида ли на сенат двигала им? Можно вспомнить, что сенат коварно отказался утвердить мирный договор, которого Тиберий с трудом добился в Испании. Негодовали против реформы землевладельцы, ведь им приходилось расставаться с землей, которую они уже давно считали своей собственной, а ратовали за нее те, кому должна была достаться эта земля. Действительно, многие хлынули в Рим из дальних уголков страны специально, чтобы проголосовать за реформу. Этим конфликт, однако, не исчерпывался. В 133 г. до н. э. столкнулись разные точки зрения на роль народа во властной структуре Рима. Когда Тиберий уговаривал народ отстранить от должности второго, противодействовавшего ему трибуна, в основе его пламенной речи лежала идея соответствия деятельности трибуна чаяниям народа: «Народный трибун… призван защищать интересы народа. Но если трибун причиняет народу вред, умаляет его власть, препятствует ему голосовать, то он сам отрешает себя от должности, так как не исполняет своего долга».[36] Тут была затронута до сих пор нерешенная проблема, возникающая в современных демократических странах вновь и вновь. Кем являются члены парламента: делегатами от избирателей, обязанными выражать волю тех, кто их выбрал? Или они – представители, избранные для того, чтобы формулировать свою позицию в изменчивых условиях управления страной? Впервые в истории Рима, насколько нам известно, такой вопрос был четко поставлен и вынесен на обсуждение, но простой ответ на него не отыскался ни тогда, ни в наши времена. Одни считали, что Тиберий отстаивал права народа, другие – что ущемлял права законно выбранного должностного лица. Подобная дилемма составляла сердцевину диспута и вокруг переизбрания Тиберия. Занятие должности два срока подряд не было противозаконным, подобные прецеденты случались. Однако существовали опасения, что таким образом Тиберий сосредотачивает власть в своих руках, нацеливаясь на царскую корону. Тем не менее очевидно, что римский народ имел право выбирать кого хотел, невзирая на условности избирательной системы. Более того, если Аттал оставил свое царство в наследство «римскому народу» (populus Romanus), то разве сенату, а не самому народу, следовало решать, как распорядиться этим даром? Разве не всем в равной мере должны достаться завоевания империи – как бедным, так и богатым?
Сципион Назика с его головорезами, дубинками и ножками от скамей не производит впечатление симпатичного персонажа, равно как и сенатор, которому дали прозвище Веспиллон, то есть «Могильщик», за то, что он сбрасывал тела в Тибр. Это кажется жутковатой шуткой во все времена, что в античную эпоху, что в нашу. Однако их спор с Тиберием был фундаментальным, и с тех пор жизнь в Республике до конца ее дней протекала в русле этих политических дебатов. Цицерону, оглядывавшемуся на 133 г. до н. э. из следующего столетия, этот год показался решающим, поскольку именно тогда разверзлась пропасть в римском обществе, в его политической жизни, которая так и не закрылась ни ко времени Цицерона, ни после него. «Смерть Тиберия Гракха и еще раньше все его стремления как трибуна, – писал он в диалоге "О государстве", – разделили единый народ на две части» (in duas partes).

Три более продолжительных гражданских войны или революционных восстания (граница между ними часто туманна) последовали друг за другом и, можно сказать, слились в один то затихавший, то обострявшийся конфликт на 20 с лишним лет. Сначала в 91 г. до н. э. войну Риму объявила коалиция италийских союзников (socii), отсюда необычное, обманчиво узнаваемое название «Союзническая война». Через пару лет римлянам удалось победить восставших «союзников», наделив их в конце концов полным римским гражданством. Тем не менее число погибших среди мужчин, когда-то сражавшихся с римлянами бок о бок в завоевательных войнах, составило, по данным одного античного источника, 300 000 человек. Как бы ни была преувеличена эта цифра, она указывает на число потерь в живой силе, сравнимой с жертвами войны с Ганнибалом. Прежде чем Союзническая война была закончена, один из военачальников, Луций Корнелий Сулла, консул 88 г. до н. э., стал первым римлянином со времен мифического Кориолана, направившим свою армию против самого Рима. Сулла хотел вынудить сенат немедленно отдать ему руководство операцией на Востоке, в Азии, а когда он вернулся через четыре года с победой, то еще раз вошел в родной город с армией-победительницей и назначил себя диктатором. Перед тем как покинуть свой пост в 79 г. до н. э., Сулла издал огромный пакет консервативных законов, устроил в Риме царство террора и организовал первые в римской истории чистки политических врагов. Сулла впервые использовал проскрипции (proscriptio в переводе с латыни означало «то, что подлежит письменному обнародованию», такой вот чудовищный эвфемизм), в которых объявлялись на всю Италию имена тысяч граждан вне закона (среди них треть от состава сената), в расчете, что найдутся достаточно жестокие, жадные или безрассудные добровольцы, готовые за щедрую плату принести головы неугодных. В конечном счете все эти события вдохновили Спартака пойти на Рим войной и устроить печально известное восстание рабов в 73 г. до н. э., которое до сих пор остается самым увлекательным для романистов конфликтом во всей римской истории. Какими бы храбрыми восставшие ни были, эта горстка мятежных рабов-гладиаторов не обошлась без поддержки многих недовольных граждан по всей Италии, иначе им вряд ли удалось бы противостоять легионам на протяжении почти двух лет.

Оглядываясь назад, античные историки сожалели о постепенной утрате мирного стиля в политике. Все больше и больше насилие превращалось в привычный политический инструмент. Традиционные ограничения и соглашения одно за другим потерпели неудачу, пока мечи, дубины и мятежи не заменили окончательно прежние голосования. В то же самое время, как заметил Саллюстий, у власти оказалась горстка необыкновенно могущественных личностей, очень богатых, с военным прошлым. Кончилось тем, что Юлия Цезаря официально объявили «пожизненным диктатором», а через несколько недель убили во имя свободы. Если историю разобрать на самые простые и неприукрашенные события, обнажаются ключевые моменты и конфликты, которые вели к распаду свободного государства, и проступают те последние капли, которые переполняли чашу на разных стадиях последовательного разложения политической системы, те злодеяния, которые надолго остались в памяти римлян.
Первым в этой череде было событие 133 г. до н. э., когда Тиберий Семпроний Гракх, народный трибун, автор радикальных реформ по передаче земель бедным крестьянам, решил выдвинуть свою кандидатуру на второй срок. Чтобы его остановить, толпа сенаторов и их клиентов несанкционированно прервала процесс голосования, забила дубинками насмерть Гракха и сотни его сторонников и сбросила тела в Тибр. Давно позабыв насилие, сопровождавшее борьбу сословий, многие римляне сочли именно этот эпизод первым политическим диспутом после падения монархии, который разрешился с помощью кровопролития и смертей многих граждан. Вскоре последовал второй: через десять лет брата Тиберия Гракха, Гая, постигла та же участь. Он предложил программу еще более радикальных реформ, включавших раздачу зерна бедным римским гражданам, и был успешно выбран на должность трибуна на второй срок. Однако в 121 г. до н. э. при попытке воспрепятствовать отмене своего законопроекта он был убит группой сенаторов. На этот раз тысячи мертвых тел запрудили Тибр. И это повторилось еще раз в 100 г. до н. э., когда другие реформаторы были забиты до смерти в самом здании сената, причем убийцы использовали черепицу с крыши в качестве оружия.

Тем не менее сама попытка сделать формализованную запись такого рода стала существенным вкладом в деле оформления государственности. Одним из ключевых поворотных моментов во многих архаичных обществах было появление элементарной и весьма фрагментарной системы кодификации права. В античных Афинах, например, в VII в. до н. э. усилия Драконта, ставшего синонимом суровости («драконовские меры»), были направлены на превращение устных правил в писаный закон. За 1000 лет до этого, в Вавилоне, что-то подобное было зафиксировано в кодексе Хаммурапи. «Двенадцать таблиц» были созданы примерно по тому же образцу. Они были весьма далеки от всеобъемлющего законодательства, или, быть может, они никогда и не задумывались как таковые. Если сохранившиеся цитаты достаточно полно отражают общее содержание текста, то в нем, оказывается, не было ничего об общественном, конституционном праве. Таблицы предлагали разрешение споров при помощи согласованных, обоюдных и публично объявленных процедур, а также способы преодоления разных препятствий на пути урегулирования конфликтов, как практических, так и теоретических. Например, что можно было поделать, если ответчик слишком стар, чтобы явиться на суд? Истец должен был предоставить ему животное для поездки. Что должно было произойти, если виновным оказывался ребенок? Наказанием служили побои, а не повешение – дифференциация, предвосхищающая наше понимание возрастного ограничения уголовной ответственности.

Поздние римские авторы придерживались ясного, хотя и драматичного повествования о V и IV вв. до н. э. С одной стороны, они рассказывали о серии жестоких социальных конфликтов в самом Риме: между семьями патрициев, передающими свои права по наследству и монополизировавшими всю политическую и религиозную власть в городе, и большинством римского народа, плебеями, которые были отстранены от управления. Постепенно, согласно традиционному изложению, – через восстания, мятежи и попытку еще одного изнасилования – плебеи добились права, или, как они это называли, «свободы» управлять государством на более или менее равных условиях с патрициями. С другой стороны, отмечены важные победы на полях сражений, которые позволили распространить контроль над всем Итальянским полуостровом. Начало было положено в 396 г. до н. э., когда пал после десятилетий упорной борьбы основной соперник Рима – этрусский город Вейи; закончилась череда побед примерно через 100 лет, когда покорение самнитов сделало римлян основной военной силой в Италии, что привлекло внимание даже историка Дуриса на Самосе. Нельзя сказать, что эта экспансия не вызывала сопротивления. Вскоре после захвата Вей, в 390 г. до н. э., толпа галльских мародеров разграбила Рим. Кем в точности были эти люди, сейчас уже установить трудно. Римские писатели никогда особенно не старались разделить по национальности тех, кого удобнее было представить одной кучей «варварских племен» с севера, и не пытались понять их мотивы. Однако, согласно Ливию, результаты их набегов были столь разрушительны, что пришлось отстраивать Рим снова (далеко не в первый раз) под руководством Марка Фурия Камилла – военного трибуна, диктатора, побывавшего в изгнании, которого нарекли очередным «вторым Ромулом».

Именно в этот кризисный период, между 500 и 300 гг. до н. э., между концом династии Тарквиниев и временем жизни Сципиона Бородатого, большинство характерных римских институтов обрели знакомую форму. Римляне не только сформулировали основные политические принципы и свободы Республики, но и начали создавать структуры, предпосылки или, проще говоря, вырабатывать стиль того, «как делать дела», для дальнейшего превращения сообщества в растущую империю. В это время сложилось понятие того, что значит быть римским гражданином, определились идеи о гражданстве на последующие века. Это выделяло Рим на фоне других городов-государств. Современные взгляды пропитаны представлениями римлян о правах и обязанностях граждан. Не случайно и лорд Палмерстон, и Джон Кеннеди гордо использовали формулу Civis Romanus sum («Я римский гражданин») в публичных ответственных выступлениях. Иными словами, Рим становился похожим на Рим, как мы это понимаем и как римляне это понимали.