SPQR. История Древнего Рима

После Союзнической войны в Риме и его окрестностях болтались вооруженные люди, постоянно готовые к военным действиям, с опытом, полученным в сражениях в Италии против своих же родных и близких. Предыдущие эпизоды столкновений в Риме, какими бы грубыми и жестокими они ни были, длились недолго и широко не распространялись. Но когда вооруженные до зубов легионы заменили головорезов-одиночек, вроде тех, кто убил сторонников Гракхов, то город превратился в полноценный театр военных действий. Имя Суллы связано с периодом долгой полномасштабной войны в Риме. Фактически произошел возврат к частным бандам времен раннего Рима: отдельные лидеры при поддержке граждан с их голосами и сената с его постановлениями могли направить легионы на выполнение любых частных задач.
Результатом этого всего явилась необычная, очень консервативная затея – попытка переписать заново римскую историю: внедрить что-то радикально новое под видом давно забытого старого. Сулла предложил выбрать себя диктатором («для издания законов и установления порядка в республике») «для проведения законопроектов, которые он составит лично сам для упорядочения государственного строя».[45] Диктатура в старину была временной должностью для чрезвычайных ситуаций, когда власть ненадолго передавалась в руки одного лица в случае крайней опасности, чаще всего – военной. Последний раз диктатора назначали за 120 лет до этого для проведения выборов 202 г. до н. э., в конце Второй Пунической войны, когда оба консула оказались вдалеке от Рима. Диктатура Суллы отличалась от предыдущих по двум признакам: во-первых, у него не было ограничения по времени правления; во-вторых, ему предоставлялись огромные и неконтролируемые полномочия, позволявшие издавать или отменять любой закон с гарантией дальнейшей свободы от преследования. И именно этим Сулла и занимался в течение трех лет, пока не принял решение об отставке. Он тихо удалился в свое имение на берегу Неаполитанского залива и умер в старости в своей постели в 78 г. до н. э. Сулла почил на удивление мирно, согласно его жизнеописанию, хотя некоторые античные авторы не без удовлетворения отмечали отвратительные подробности его последних дней: тело разъели черви, которые размножались быстрее, чем их успевали убирать. Сулла был первым диктатором в современном понимании этого слова. Юлий Цезарь будет вторым. Это станет самым губительным наследием Рима для всей нашей истории.

К 60 г. до н. э. нормой стало нарушение политического порядка, уличное насилие периодически становилось основным способом управления. Заговор Катилины был одним инцидентом в длинном ряду беспорядков. Множество раз бунт срывал голосование, подкуп оказывал влияние на принятие решений избирателями или присяжными в суде, убийство использовалось как главный аргумент в дискуссии с оппонентом. Публий Клодий Пульхр, брат «Лесбии», которую воспел в своих стихах Катулл, и инициатор высылки Цицерона в 58 г. до н. э., позже был убит бандой гладиаторов, принадлежавших одному из друзей Цицерона. Эта потасовка в пригороде Рима получила громкое и ироничное название «Битва при Бовиллах»). Так и осталось неясным, кто был в ответе за его смерть, труп был экспромтом сожжен в здании сената, которое сгорело вместе с ним. Для сравнения можно привести судьбу одного скандального консула 59 г. до н. э., который еще легко отделался: когда его забросали фекалиями, он до конца срока своего консульства просидел, забаррикадировавшись в своем доме.
На этом фоне три политика – Помпей, Юлий Цезарь и Марк Лициний Красс – заключили негласное соглашение и объединили свои возможности (связи, влияние и деньги), чтобы изменить политическую ситуацию в своих интересах. Этот «сговор троих», или «Триглав», как один сатирик назвал своих прославленных современников,[33] впервые эффективно взял в частные руки принятие общественно важных решений. При помощи серии закулисных договоренностей, взяток и угроз им удалось обеспечить занятие должностей консулов и военачальников нужными людьми, чтобы ключевые решения принимались в правильном русле. Это объединение просуществовало около десяти лет, начиная примерно с 60 г. до н. э. (определить точные даты частных договоренностей – дело затруднительное). В конце концов, стремясь укрепить свои собственные позиции, Юлий Цезарь решил пойти путем Суллы и взять власть в Риме силой.

Как в целом можно охарактеризовать римскую политическую систему? Как она работала? Римская конституция никогда не существовала в письменном виде, но Полибию удалось в Риме на практике наблюдать наиболее яркое воплощение древнего греческого философского идеала «смешанной конституции», которая соединяла в себе лучшие черты монархии, аристократии и демократии. Консулы, в руках которых была сосредоточена высшая военная власть, которые созывали народные собрания и давали указания всем остальным должностным лицам, представляли как бы элемент царской власти. Сенат, который в тот период отвечал за финансы, связь с другими городами, фактически следил за правопорядком и безопасностью на территории Рима и союзнических государств, соответствовал аристократическому элементу. Народ воплощал демократический элемент триады. Это не была демократия или «народ» в современном понимании: такого понятия, как «всеобщее избирательное право», не существовало в античном мире, женщины и рабы нигде не имели никаких политических прав. Полибий под всем «народом» имел в виду группу граждан мужского пола. Как и в классических Афинах, они и только они выбирали официальных лиц, утверждали или отклоняли законы, принимали окончательное решение о вступлении в войну и проводили главные судебные процессы.
Секрет успеха, предполагал Полибий, состоял в тонком взаимодействии сдержек и противовесов между консулами, сенатом и народом, таком, что ни царская власть консулов, ни аристократия, ни народ не могли перетягивать одеяло на себя. Консулы, к примеру, могли получить безраздельное командование на время военной кампании, подобно царям, но сначала их выбирал народ, а финансирование предоставлял сенат. В конце кампании сенат решал, назначать ли триумф полководцу или нет, и любой мирный договор должен был быть ратифицирован народом. И так далее. Такое равновесие обеспечивало, утверждал Полибий, внутреннюю устойчивость Рима, на которой основывались все достижения во внешней деятельности.

Полибий был достаточно проницателен, чтобы разглядеть социальный смысл популярных обычаев и развлечений римлян. Все эти истории о римской отваге, героизме и самопожертвовании, которые он наверняка слышал возле походных костров или за обеденным столом, были не просто потехой: они побуждали молодое поколение повторять подвиги предков. Это был один из аспектов того духа соперничества, честолюбия, соревновательности, которым, по его наблюдениям, была заряжена римская элита.
Проявления этого духа, с другой стороны, Полибий обнаружил в ритуале погребения выдающихся римских деятелей. Из обсуждения этого аспекта у него получился своего рода показательный развернутый «кейс», правда, не без жутковатых подробностей. Надо думать, ему пришлось быть свидетелем не одной похоронной процессии, чтобы сделать глубокие обобщения. По его словам, тело вносили на Форум, ставили на ростры и придавали ему вертикальное положение для всеобщего обозрения. Затем родственники покойника надевали маски, представлявшие предков усопшего, и одежду, соответствовавшую их статусу (тоги с пурпурной каймой и т. д.), как будто эти доблестные мужи ожили и присутствовали «в плоти и крови». Ближайший родственник покойника на рострах произносил речь, обычно открывавшуюся перечислением заслуг умершего и затем переходившую к достижениям благородных предков, которые к этому времени в определенном порядке рассаживались на креслах, выполненных целиком из слоновой кости (или, по крайней мере, ею украшенных). Благодаря этому, отмечает Полибий, «римское государство воспитывает граждан, которые готовы вынести все, лишь бы пользоваться в отечестве славою доблестных мужей».

Для самого Рима завоевания обширных территорий влекли за собой существенные изменения. Революционные сдвиги в области литературы – только некоторая часть перемен. К середине II в. до н. э. военная добыча сделала римлян самыми богатыми людьми среди жителей известных им стран. Толпы пленных пополняли ряды рабов, которые трудились в полях, шахтах и мастерских, благодаря чему на порядок интенсивнее стали разрабатываться природные богатства, что привело к росту производства и всей экономики. Золото, полученное или украденное в богатых городах и царствах Востока, рекой текло в сокровищницу, устроенную в хорошо охраняемом основании храма Сатурна на Форуме. При этом золота еще оставалось столько, что хватило на участников сражений от знатных полководцев до новобранцев.
Римлянам было что праздновать. Часть вырученных средств была вложена в разнообразные новшества: портовые сооружения и обширные склады на Тибре, новые храмы в качестве напоминания о поддержке богов, обеспечивших победы и все это благополучие. Легко вообразить всенародное удовлетворение, которое испытали римляне, когда в 167 г. до н. э. их освободили от налогов: добыча была столь богата (не последнюю роль сыграли трофеи из незадолго до этого покоренной Македонии), что прямое налогообложение было приостановлено до возникновения экстренной надобности, правда, при этом некоторые специфические налоги оставались – например таможенные пошлины и налог на освобождение рабов.

С экономической точки зрения римляне направляли огромные ресурсы на ведение войны и, даже выходя победителями, теряли невероятно много в живой силе. В этот период от 10 до 25 % взрослого мужского населения республики ежегодно служили в легионах – доля небывалая для любого доиндустриального государства и сопоставимая (в верхнем пределе) с призывом во время Первой мировой войны. При Каннах сражалось в два раза больше легионов, чем за восемь лет до этого при Сентине, что является надежным показателем возросшего масштаба конфликтов и сложности логистики для снабжения легионеров снаряжением, провиантом и гужевым транспортом. К примеру, при Каннах для прокорма армии римлян и союзников ежедневно расходовалось около 100 т только одной пшеницы. Невозможно было бы вообразить еще в начале века такой объем заказов, выполненных местными жителями, сосредоточение такого количества вьючных животных, требовавших увеличения объема провианта, который они перевозили на себе и часть которого съедали, и организацию такой сети сбора и распределения.
Сложнее подсчитать количество раненых и убитых: в античности не вели систематически счет убитых на поле боя, и ко всем цифрам на этот счет в древних текстах нужно относиться скептически как к результатам преувеличений, недопонимания и ошибок при переписывании средневековыми монахами. Ливий приводит суммарное число пострадавших римлян в битвах первой трети II в. до н. э. – то есть без массовых потерь от столкновений с Ганнибалом – 55 000 убитых. Это слишком мало. Похоже, сказывалась тенденция преуменьшать потери римлян из патриотических соображений. К тому же непонятно, были ли взяты в расчет союзники и жители Рима, и, возможно, Ливий не учел некоторые битвы и стычки, а также умерших от ран, которых, безусловно, было немало (античное оружие приводило чаще к ранению, чем к моментальной смерти; люди умирали позже от инфекции). Но этот расчет дает представление о цене, заплаченной одной только римской стороной за эти военные кампании. Потери среди побежденных еще труднее оценить, но можно предположить, что они были значительно больше.

Сципион Барбат выстроил свою усыпальницу с размахом, так что в течение последующих 150 лет тридцать его потомков смогли там присоединиться к нему. Род Сципионов дал Риму нескольких видных представителей, равно как и немалое количество неудачников и бездельников. Восемь эпитафий Сципионов сохранились более или менее целиком, некоторые из них посвящены тем, кто не оставил в истории заметного следа, ни в чем не преуспел или умер молодым, а еще женщинам. «Тот, кто был здесь похоронен, не был превзойден в доблести (virtus). Всего двадцати лет от роду он был поручен могиле – в случае если вы спросите, почему никакой должности не поручили ему», – объясняет одна эпитафия середины II в. до н. э. в довольно агрессивной манере. Еще одна надпись вынуждена обратиться к достижениям отца молодого человека: «Его отец разгромил царя Антиоха». Жизнь других усопших давала больше поводов для гордости. Эпитафия сыну Барбата провозглашает: «Он взял войною Корсику, Алерию; а в городе /Он Бурям храм воздвиг, обещанный за помощь».[17] Его флот был почти потоплен бурей, и в благодарность за спасение он воздвиг храм соответствующим богам.
У других членов семейства было больше поводов для гордости. Публий Корнелий Сципион Африканский, правнук Барбата, сумел разгромить Ганнибала в 202 г. до н. э.: он высадился на африканской территории Карфагена и в битве при Заме разбил наголову противника, не без помощи слонов, которые в панике бросились вспять и растоптали своих же воинов. Могила Сципиона Африканского находилась в его имении в южной Италии, для римлян она позже стала местом паломничества. С достаточной уверенностью можно считать, что среди памятников в родовом склепе были надгробия его брата Луция Корнелия Сципиона Азиатского, того, кто «разгромил царя Антиоха» в Сирийской войне в 190 г. до н. э.; его двоюродного брата Гнея Корнелия Сципиона Гиспалла, ставшего консулом в 176 г. до н. э.; его приемного внука Публия Корнелия Сципиона Эмилиана. Усыновленный семьей Сципионов Эмилиан вторгся в Северную Африку и довел до конца дело Сципиона Африканского: в 146 г. до н. э. он разрушил Карфаген и продал в рабство бо́льшую часть оставшегося в живых населения города.

Подобная система «альянсов» стала эффективным механизмом, превращающим вчерашних врагов Рима в деталь растущей военной машины. В то же время союзники получали акции в успешном предприятии, разделяя трофеи и славу с римлянами в случае побед. Однажды стартовав, успешность римских военных кампаний сама себя поддерживала уникальным для античного города образом. Надо учесть, что единственным фактором, обеспечивающим победу в те времена, была потенциальная численность личного состава, а не тактика, вооружение, умения или мотивация. К концу IV в. до н. э. римляне располагали почти полумиллионом «резервистов» (для сравнения: в армии Александра Македонского было около 50 000 солдат во время его восточных походов; у персов во время вторжения в Грецию в 481 г. до н. э. – не более 100 000). Это делало римлян непобедимыми в Италии: они могли проиграть битву, но не войну. Или, как выразился римский поэт Гай Луцилий в 130-х гг. до н. э.: «Часто римляне в сраженьях были побеждаемы, но ни разу – в целых войнах; ну, а это главное».[16] Отношения, которые Рим налаживал со своими соседями, имели, однако, далеко идущие последствия. Союзники, которые должны были только поставлять живую силу, представляли самую многочисленную, но не единственную категорию. На некоторые сообщества в центральной Италии римляне распространили римское гражданство, причем иногда полное, включая право голосовать и баллотироваться на выборах, сохраняя при этом гражданство и своего города, или же «гражданство без права голоса» (cives sine suffragio). Были люди, проживавшие на захваченных территориях в колониях (coloniae), которые не надо сравнивать с современным понятием «колонии». Это были новые (или разросшиеся) города со смешанным населением, как правило, из местных народностей и переселенцев из Рима. Статусом полного римского гражданства обладали немногие. У большинства были так называемые латинские права. Это не было гражданством как таковым, скорее это был пакет прав, которым обладали латинские города с незапамятных времен. Позднее эти права были более точно сформулированы как право вступать в брак с римскими гражданами, право на заключение сделок с римлянами, на свободное перемещение и т. д. Обладатели латинских прав занимали промежуточное положение между полными римскими гражданами и иностранцами, или hostis.

второй состав децемвиров – как их иногда называют, «Десять Тарквиниев» – стал перенимать манеры тиранов, включая сексуальное домогательство. Сюжет с изнасилованием Лукреции, приведший к возникновению Республики, был почти в точности воспроизведен одним из «Коллегии десяти», патрицием Аппием Клавдием (прапрадедушкой известного строителя дорог). Он попытался склонить к сексу плебейскую девушку, по иронии судьбы звавшуюся Виргинией (что означает «девственница»), незамужнюю, но уже помолвленную. Далее не обошлось без обмана и подкупа. Аппий склонил к лжесвидетельству одного из зависимых от него клиентов и заставил его объявить девушку своей рабыней, украденной когда-то ее отцом. Судьей при этом был сам Аппий, который, как и следовало ожидать, вынес решение в пользу своего сообщника и ринулся поспешно через весь Форум, чтобы увести Виргинию. Во время разгоревшегося спора отец девушки Луций Виргиний схватил в ближайшей мясной лавке нож и заколол дочь со словами: «Только так, дочь моя, я могу сделать тебя свободной!»[15] Можно сказать, что история Виргинии всегда будоражила воображение даже больше, чем история Лукреции: здесь «убийство чести» сочетается с отчаянной борьбой сословий и с неизбежностью возникает вопрос о цене целомудрия. Какую модель отцовства демонстрирует эта история? Кто здесь наиболее виновен? Стоят ли все высокие принципы таких жертв? И вновь изнасилование (несостоявшееся) послужило катализатором крутых политических перемен. Выставленное на обозрение бездыханное тело Виргинии и пламенная речь Луция Виргиния перед войском привели к мятежу, а затем упразднению тиранической Коллегии децемвиров и восстановлению, по словам Ливия, свободы. Но «Двенадцать таблиц», несмотря на эту тень тирании, выжили. И немного времени потребовалось, чтобы их сочли прославленным предком римского права

Два фактора отличают в глазах римлян этих трех царей от их предшественников Во-первых, особенно кровавые обстоятельства их смерти. Тарквиний Древний был убит двумя сыновьями предыдущего царя; Сервий Туллий был возведен на трон в результате дворцового переворота под руководством Танакиль, а затем убит Тарквинием Гордым. И, во-вторых, их этрусские связи. Оба Тарквиния этруски по происхождению. Предполагается, что Тарквиний Древний вместе с этрусской женой Танакиль, перебрался из этрусского города Тарквинии попытать счастья в Рим, опасаясь, что на родине его происхождение от отца-грека помешает ему выдвинуться. Особая любовь Тарквиния Приска и его жены Танакиль к Сервию Туллию позволяет заподозрить и у него этрусские корни. Среди всех прочих версий о происхождении Сервия выделяется предположение Цицерона, который прямо намекал, что он был царским внебрачным сыном