Любовь Владимира и Веры, была похожа на Эдем. Даже их инициалы В. и В., были похожи на нежное отражение бабочки в доверчивой синеве окна.
Как известно, Эдем можно утратить, впрочем, он для того и создан: быть может, Христос, никогда не был бы Христом в полном смысле, если бы человек не утратил рай и востосковал по богу, всем своим израненным и обездоленным существом.
В этом отношении, измена Набокова, своей жене Вере, была трансцендентальным и творческим актом самопознания, смертью и воскресением: обретением совершенной и вечной любви.
На заре любви к Вере, Набоков писал ей: Ты пришла в мою жизнь — не как приходят в гости (знаешь, не снимая шляпы), а как приходят в царство, где все реки ждали твоего отражения, все дороги — твоих шагов.
Но словно в злой сказке, реки вдруг, завечерели посреди дня, заросли звёздами, и дороги зашумели голубой травой чьи-то чеширских, незримых шагов.
В Эдеме семейных отношений, словно бы вдруг наступила осень.
На столик Веры, алым листком, упало анонимное письмо об измене мужа.
Иногда, лодка не разбивается о семейный быт, как у Маяковского в предсмертном письме: иногда, ты просто спишь в своей постели, и вдруг понимаешь, что постель становится лодкой, плывущей по реке Стикс: твоей головы медленно и тихо касаются камыши.
Почерк был андрогинный, мимикрирующий, написанный на французском, но русской рукой.
С той стороны ночи, окно листка словно бы вздохнуло мотыльковым крылом чьей-то женской руки.. и уже утром, по ту сторону ночи письма, зажжённое окошко отозвалось симметричным отражением Вериной руки: крыло разбило пейзаж за окном, деревья и город разбились; прежний мир рухнул.
Всё началось в Париже 1936 г, где Набоков познакомился с очаровательной блондиночкой, Ириной Гуаданини, русской эмигранткой, в чьём имени, было нежное и пьянящее эхо псевдонима Набокова — Сирин, а в её фамилии, была эхо ада и Ады: любимейшего женского персонажа из позднего романа Набокова: Ада, или радости страсти.
В некотором смысле, это был метафизический роман с музой, со своим грядущим..
Это была худощавая женщина с печальными глазами Лилит, разведённая и... поэтесса: она была младше Набокова на 5 лет: про неё ходили слухи, как о разбивательнице сердец.
Но Набокова поразил в ней не лунный и бледный огонь красоты, но некий художественный узор судьбы, который он всегда чутко подмечал в жизни.
Отчимом Ирины, был Владимир Кокошкин; «Володей», мама Ирины, называла её последнего мужа — Всеволода.
Брат её отчима, был знакомым отца Набокова: он был заколот матросскими штыками на больничной койке в 1918 г.
Юный Набоков посвятил этой трагедии, стих.
Кроме того, Ирина, удивительным образом, была похожа на Веру, некой «августовской прохладой» выражения глаз, как сказал бы Есенин.
Вера рано поседела, а Ирина была солнечной блондинкой: это был словно другой климат волос, улыбки, взгляда, страсти..
Ирина, как многие, до болезненного чувствительные натуры (чем-то она напоминала Клер Клермонт, инфернальную сестрёнку Мэри Шелли и любовницу Байрона) была очень неуверенная, почти прозрачная в своей робкой страсти, могущей в любой миг вспыхнуть безумием любви, и ноготки страсти, закипели бы лиловой сиренью возле лица и на груди мужчины: в сердце Ирины, словно бы царил нежный, солнечный климат стихов Набокова, в отличие от Веры, в сердце которой царил эзотерический, лунный климат нежной прозы Набокова.
Но Набоков всегда мечтал быть именно поэтом, и болезненно переносил, что его недооценивают в этом плане.
И вот.. на одном поэтическом вечере, к нему подошёл.. словно бы сомнамбулический призрак его жены — Веры: мама Ирины.
Её звали, как и жену Набокова — Верой. Она рассказала ему о своей очаровательной дочери, которая восторгается его стихами, и пригласила его на чашечку чая.
Примечательно, в смысле чеширской улыбки рока: письмо Набокова, Вере, от 24 февраля 1936 г: У Кокошкиных, я встретил замечательных читательниц. Вот для кого стоит писать!
Набоков читал на том вечере своей роман об измене — Камера обскура.
Это было похоже на наваждение: Вера и Ирина.. две мучительно похожие друг на друга женщины, как два крыла мотылька: одно крыло, было солнечным, а другое — солнцем бессонных: лунным.
Если слить их имена, то получится таинственное существо из стиха Бунина - Вирь.
Так у некоторых редких и удивительных женщин, бывают неземные глаза, чуточку разного цвета.
На этом сходство не заканчивалось: Вера познакомилась с Набоковым на маскараде, подойдя к нему в маске волка, и прочитала ему его стих.
Ирина — зарабатывала стрижкой собак: волчья стать..
Почти чеховская дама.. с собачками.
Набоков не мог не вспомнить свой рассказ 1926 г. — Сказка, когда встретил Ирину.
Одинокий человечек, каждый день ездил на трамвае и глядел в окно на женщин, и мысленно набирал себе гарем.
Однажды, к нему подсела женщина средних лет, оказавшаяся.. обыкновенным дьяволом, и с улыбкой предложила ему сделку: до наступления ночи, выбрать чёртову дюжину девушек, с которыми он проведёт ночь.
ГГ — выбрал… но среди всех женщин, роскошно-разных, как цветы по весне в раю, его очаровала одна кроткая девушка в парке, с собачкой, которую он как раз и пропустил. Лишь потом он понял, что она была — та самая, и что, если бы он выбрал её, то трагедии бы не случилось.
И вот, спустя года, Набоков словно бы встречает Ирину, странно совмещавшую в себе, и очаровательного дьяволёнка, и ту самую девушку с собачкой, из рассказа.
Было в этой дьяволиаде с трамваем в рассказе Набокова и во встрече с Ириной, что-то булгаковское: Набоков, словно Берлиоз… потерял голову.
Невероятно, но тема музыки, так же сыграла свою роль во всём этом.
Гуаданини — известнейший мастер по скрипкам. Одна из анаграмм Набокова в Лолите — Виола Миранда.
К слову, спустя года, Ирина, прочитавшая 1 часть Лолиты, сказала: это обо мне!
Можно только догадываться, какой мотылёк нежности порхал по «голубому потолку» в комнате Ирины и Набокова, и как он ласково её называл, быть может: моя девочка.
Это к слову, о тех, кто ругает роман, быть может не видя в его тайной символике, самого главного: любая женщина, какой бы взрослой она не была, в глубине души, или точнее, нежным краешком души, хочет быть для своего любимого — невинной и ранимой девочкой.
Это был не просто роман и головокружение сердца: это был трансцендентный роман с музой, с одним из персонажей своих книг, роман почти с совершенной женщиной снов, чья красота и сердце, как нежнейшая кисточка художника, были обмокнуты в лунные пейзажи его лирики, в его сны.
Набоков, однажды сказал о своём романе «Приглашение на казнь» — голос скрипки в пустоте
Почти — на луне (необычайно живописный образ, к слову).
Это же можно сказать и о коротком романе Ирины и Набокова.
Фактически, мы видим здесь нечто трансцендентное, а не банальную измену: Набоков соблазнился стать.. персонажем своих книг, стерев ту самую границу между искусством и жизнью, которая не менее таинственна, чем граница между жизнью и смертью.
Понятно, что так могут ляпнуть и многие мужчины:
- Милый.. ты мне изменил?
- Что ты, любимая.. это была транс.. транц… трансцендентность, вот!
В некотором смысле, это был роман — с Машенькой, из одноимённого романа, незавершённый роман с Россией, таинственной и страстной, разбивающей сердца, другим и себе, роман с прошлым и с искусством.
Но было в этом романе и нечто инфернальное, что не было ещё подмечено ни одним литературоведом (про пошленькие и банальные статьи на эту тему, которыми пестрит инет, я и не говорю).
Набоков однажды сказал в Америке, студенткам, на лекции, по поводу Анны Карениной: муаровое, змеистое слово — измена, в основе которого лежит представление о перемене, подмене, превращении.
Странно, что Набоков не довершил свою мысль: это переход из куколки, в бабочку. Иногда, правда, бывает и наоборот, как в семейном аду быта, так и в измене.
Все знают о любви Набокова к бабочкам, но мало кто знает, о нежной любви Набокова к — змеям, этим инфернальным и вечным гусеничкам, тоже, по своему претерпевающих превращение, при смене кожи.
А теперь самое главное: 1936-37 годы, были для Набокова очень мучительными: он страдал.. псориазом.
В это время он часто писал Вере о своих страданиях, о том, как лишается сна, ворочаясь в ночи в окровавленных простынях, как его кожа становится похожа на чешую.
А в одном из писем к жене, он прямо заявил: был близок к суициду.
Судите сами: мужчина, в дали от любимой, с переизбытком нежности и любви к ней, мучающийся по ночам на кровавых простынях… словно после секса в аду, где любовный акт похож на смерть и убийство: можно умереть несколько раз, за ночь.
Какие сны он видел в это время?
Набоков, бессознательно хотел вырваться из этой кровоточащей кожи своей, из влажно-алой, пульсирующей куколки простыни.. судьбы.
Ирина приняла своего любовника, не как в романтических книгах, чистеньким и красивым, но — словно чудовище из русской сказки, меняющее кожу на кровавых простынях.
Хотя.. разве это не есть, русский романтизм? Полюбить — чудовище, не переставая видеть в нём прекрасного принца?
Ирина приняла Набокова — целиком, с его второй кожей и мятущейся жаждой его души, которая по ночам словно выскальзывала из своего тела, и нежно проникала в райскую плоть женского естества, как бы обретая на миг новое воплощение.
Из стиха Набокова — Лилит:
Змея в змее, сосуд в сосуде,
К ней пригнанный, я в ней скользил..
Нежная инфернальница, не брезгуя чешуёй кожи поэта и кровью на простынях, удовлетворяла зуд его сердца и плоти, судьбы, вбирая его в себя целиком… спасая от суицида.
Искренне влюбившись в Ирину, пугаясь своего чувства к ней, взошедшего исполинской луной над его жизнью и жизнью Веры, Набоков пишет в феврале 37 г. странное письмо своему солнышку — Вере, из парижского вечернего кафе, где он был вместе с Ириной.
Он потерял в кафе подаренный ему бабушкой, колпачок ручки, и полез под столик его искать.
В самый разгар своего чувства к Ирине, Набоков, словно бы тенью голоса — почерком, вины, души… пытается намекнуть Вере об этом новом чувстве, ждёт с её стороны — знака.
Скажем прямо: это было письмо не столько Вере, сколько — судьбе.
Всё дело в том, что Вера в это время переводила на немецкий язык недавно опубликованный роман — Приглашение на казнь, в котором есть примечательная в отношении письма, подробность: к заключённому Ц., в тюрьму приходит жена. Они обедают на солнышке, вместе с надзирателем. Ц. случайно роняет салфетку, лезет под стол: я опустился в ад, за оброненной салфеткой..
Иначе говоря, Ц. увидел под столом — измену: его жену под столом, откровенно ласкал надзиратель, а она ласкала его.
Но чуткая к текстам Набокова, Вера, не увидела этот знак, фактически, мольбу Набокова: мы часто не хотим замечать ад, срывая зябнущие цветы в раю..
Вполне вероятно, если бы это случилось, то Набоков обуздал бы своё чувство: так преступники в романах Достоевского, мучаясь своей душой, судьбой, намеренно подбрасывают следователю, свои улики.
С точки зрения так нелюбимого Набоковым, Фрейдизма, этот оброненный колпачок, выглядит забавным, эротическим символом вины.
В итоге, Набоков нашёл-таки колпачок, но заигрывания с Фрейдом продолжились в конце письма: он пишет о том, как гостил у одной знакомой, у которой был очаровательный щеночек, (тема Ирины и собак и героини из рассказа — Сказка), который приласкался к нему и его.. щеночка, забавно и мило стошнило голубым молочком в его кармашек.
Важно отметить, что в записной книжке Ирины, незадолго до этих событий, был прелестный рисунок — казни.
Судьба смущённо отвернулась. Промолчала.
Для Веры это стало Приглашением на казнь, для Ирины — Приглашением к путешествию: стихом Бодлера, название которого Набоков и обыгрывает в названии.
Для Набокова, чуткого к знакам судьбы, её молчание (судьбы), её улыбка покровительственная, была своего рода — знаком: у Набокова были развязаны руки. И крылья.
В это весеннее буйство любви, Набоков пишет из Парижа, Вере, искренне просит её приехать: он не может жить без неё, он называет её единственной (боится, что когда он приедет, сынок не узнает его).
Многие не очень умные и чуткие люди, ссылаясь на эти письма, целиком их не читая, как обычно бывает у «пошлой толпы», обвиняют Набокова в мерзости и наглой лжи: мол, как не стыдно! Обнимал одну, а другой пишет, что она единственная!
Ну что тут сказать? Такие «мещане во дворянстве», часто судят о людях, по себе, точнее, по тем краскам, которые есть в их душах или оглядываясь на подлых и пошлых мужчин, около них, не понимая, что есть большая разница, между людьми, полыхающей бездной в из душах, и тем, что в любви порой, душа человека мучительно и крылато раздваивается, словно дерево, в которое ударила гроза, и человек может искренне любить двух человек и называть каждого — единственным.
У меня совершенно иная природа, но достаточная, чтобы перевоплотиться в боль другого и понять его душу изнутри.
По сути, это сущность поэзии: стать на миг — ласточкой, улыбкой любимого человека, его болью… стихом.
Набоков, видимо увлёкся и стал... любовью Ирины. Он стал - её лучшим стихом.
Интересно, какие в это время снились Набокову сны?
Две женщины лежат в его постели. Вот, он обнимает одну, затем целует другую, и.. с нежной улыбкой, прижимает их друг к дружке, чтобы они обнялись, поцеловались, слились.. в одну совершенную женщину!
Вероятно, если бы мы подсмотрели такой сон Набокова, то увидели бы.. как одна из женщин, от боли превращается в постели — в бабочку, грустно летающую под потолком, пока другая занимается любовью.
А потом другая становится бабочкой. А потом.. все, становятся бабочками, и Набоков просыпается в холодном поту. С тёмной бабочкой на лбу.
Так мог начинаться изумительный и ненаписанный рассказ Набокова, в духе Превращения Кафки: этим солнечным утром мы проснулись… бабочками, на потолке.
Вера не хотела ехать в Париж. А кто из нас хотел бы съездить в Ад?
Она предпочитала Италию, хотела съездить в Прагу, к матери Набокова, показать внука.
Вера была загружена работой. У неё надорвалось здоровье..
Да и в гитлеровской Германии, одинокой женщине еврейке с сыном, оставаться было опасно.
В это время в России, шли чистки, люди пропадали посреди вечерних улиц: к стенке ставились чьи-то мужья, любовники, дети..
Вера ещё не знала, что скоро, её сердце тоже будет приставлено к стенке листка: её рука, медленно сползёт по «стене», в голубые цветы её платья.
В это время, Набоков пишет Вере чудесные письма:
Томление по тебе, по твоей милой, мягкой белизне и всему остальному… обнимаю тебя, и всю твою нежную длину! Единственная моя!
Единственная… Обычно, женщина замечает ростки измены, по обострившейся нежности любимого.
Но Набоков всегда был нежен с Верой: как среди цветов, разглядеть, другой цветок?
Есть в измене что-то художественное, эксгибиционистическое, в плане души судьбы, и даже лунатическое.
Есть солнечная измена и лунная, как у Цветаевой, для которой измена любимому, не есть измена, ибо ты его любишь и даришь ему всю себя, но настоящая измена — когда ты изменяешь себе и своей любви, в широком смысле слова.
Но есть и другая измена. По сути, есть в этом тайный и спириатуалистический оттенок суицида, когда ты покидаешь кожу своей судьбы и как мотылёк, словно бы реешь над собой, живя как бы внахлёст своей судьбы и даже — смерти, словно бы срывая запретные цветы грядущего, которые расцветут через 200, 1000 лет, в Японии, Индии сказочной.. не важно.
Набоков пишет Вере о том, что загорел, как индус и сменил кожу, как прелестны Кокошкины (мать Ирины и она сама).
И грациозно подчёркивает: заметь — обе!
Набоков, играя с судьбой, очаровательно пишет об обыкновенной кошке у себя в квартире, что кошка любит смотреть, как он принимает ванну (только ли «кошка» это любила?), пишет о том, как ходил в гости и его очаровала одна кошечка: они ужинали за столом, а он, ножкой, нежно флиртовал с проказницей, лежащей под столом: и снова тема стола и того ада, что скрыт под ним.
А в мае 1937 г. и вовсе прелестное письмо Вере: "Каштаны цветут.. целая иллюминация каштанов!
Ем бесконечное количество разных Пасок: у Ильюши, Татариновых, Кокошкиных.."
Как и многие преступники, скрывающие свою тайну, Набоков в уютной безопасности разместил имя Кокошкиных — на третьем месте: 1 — слишком грубо и в лоб. 2 — подозрительно..
До Веры, от «добрых» людей, начинают доходить прохладные сквознячки слухов: в аду любви медленно колыхаются занавески прозрачных писем, хотя ветерка нет: полтергейст..
Появляются первые подозрения, но Набоков оправдывается, как ребёнок, как обычный мужчина, а не гений: "что за идиотские слухи? Тут многие это же говорят про мой роман с Ниной Берберовой."
Так хитрец, стреляет себе в протез левой ноги, желая доказать, что он не боится боли или что он готов себя наказать: Берберова — чудесный и безопасный громоотвод: бывшая жена лучшего друга Набокова — Ходасевича.
Или вот ещё, из письма Набокова той поры: Знаешь.. а Ирина подурнела.
Святая простота! Неужели он не понимал, что женщины, как телепаты, чувствительны именно к такой лжи?
В конце апреля 37 г. Вера вырвалась из фашистской Германии и поселилась в Праге.
Набоков был счастлив: жена в безопасности.
Их встречи в Праге, были нежны как никогда, но… Набоков тосковал по Ирине, в Париже.
Получившая в том же Апреле, подробнейшее, как в аду, анонимное письмо на 4 страницы, Вера, не желая верить в измену, стала пристальней присматриваться к Ирине: "ты вышучиваешь всех, кроме Ирины!" — не выдержала однажды, Вера, в сердцах высказав кошмары сердца.
Набоков стал осторожнее.
Словно вор-лунатик, он украдкой писал Ирине нежнейшие письма в вечернем парке, на лавочке, в кафе, на пляже.. и потом, с дрожью в сердце, относил их в почтовый ящик, в железный улей, полный шелеста и чуда: боже мой, каким мёдом сердечным он манил его на углу вечерней аллеи!
Беременный письмами нежности — ящик! Приложишь ухо к нему, и темнота в нём сладко покачнётся, тепло отозвавшись в груди биением сердца, словно это пришло ответное письмо.
Ирина тоже стала осторожней.
С лёгкой руки Набокова, она стала писать в Прагу под именем… бабушки Набокова! — Нины Фон Корф (предлагаю подметить лунный абрис чисто литературной аллитерацию имени Ирины Кокошкиной, и вспомнить, как он нежно отводил подозрения на Нину Берберову. Набоковские узоры… пьяного мотылька), к слову, той самой чудной бабушки, которая умудрилась выдать свою дочь, замуж.. за своего любовника, дабы продолжать с ним роман.
Как мы видим, чудесные романы, писались в семье Набокова помимо его воли: сами собой. Как постукивания влюблённых барабашек в квартире молодожёнов.
Это удивительно, но повесть Набокова 1939 г, — Волшебник, во многом похожая на Лолиту — маньяк женится на матери своей юной жертвы — обыгрывает.. как это ни забавно, тему матери Ирины Гуаданини, чуточку влюблённой в Набокова.
В этом смысле, шифр Ирины в письмах — Нина фон Корф (бабушка Набокова), высвечивается теперь в ином смысле.
Набоков долгое время говорил, что эта повесть — утрачена.
Думается, что именно в этой повести было спрятано чувство к Ирине, главный герой которой, зеркально отражая трагический финал другого рассказа — Весна в Фиальте, гибнет как раз под колёсами автомобиля: Набоков словно бы наказывает себя за связь с Ириной.
Дожидаясь однажды вечером Ирину у неё дома, он записал в её дневнике: "я люблю тебя больше всего на свете.."
Забавно, но в это же время, Набоков ведёт переговоры по изданию во Франции, романа — «Отчаяние» и «Король, дама, валет».
В первом романе, речь идёт о двойнике гг и убийстве, как в романе Дафны дю Морье: Козёл отпущения.
Набоков вёл двойную жизнь, — полную тихого отчаяния и любви.
Быть может ему снилось, как он просыпается в своей постели… и видит рядом — своего двойника!
Это решило бы все проблемы!
Один Набоков, нежный, верный, жил бы с Верой в Праге.
Другой — страстный и взбалмошный, чуточку сошедший с ума от любви — жил бы с Ириной.
А если бы они встретились вчетвером? С чисто художественной стороны, Набоков именно этого и ждал, более того, сидя в кафе, он сам бы указал Вере на целующуюся парочку в стороне.. так похожую на него и Ирину.
А он… он не виноват! Он восхитительно не виноват!
Сюжет другого романа (КДВ) — измена. По иронии судьбы, Набоков вывел себя и Веру, в конце романа, на пляже, как эталон верности.
Мужчина в измене — воин, идущий на подвиг: древняя жажда риска, возможность быть раненым и даже убитым, в любой миг.
Как дымовую завесу, Набоков использует маму Ирины и издательство «Галлимар», где публиковались эти два романа: Набоков шёл на смерть.. как древний рыцарь: и разве так важно, что он умирал по ночам в цветах жарких поцелуев, в объятиях Ирины?
По ночам, «умирая в цветах», Набоков делился с Ириной странными историями, могущими пошатнуть представление многих любителей Набокова, как образца верного мужа, со случайным эпизодом измены.
Набоков поверил Ирине о своих любовных приключениях… уже во время жизни с Верой: мимолётная связь с одной кареглазой немочкой в Таухервальдском лесу, потом, с подругой француженкой, (прелестное белое тело и чудные ножки), и даже с одной томной дурой-немкой, которой он давал на дому, уроки.
Лукаво улыбнувшись тогда, Ирина спросила Набокова про Альтраграсси де Джаннелли, литературном агенте: прелестной рыжеволосой девице, с которой Набоков долгое время вёл переписку, искренне думая, что она… мужчина!
Ещё долгое время после того, как он узнал, что она — женщина, он называл её — мистер, словно бы играя со своей музой и.. снами.
Очаровательная мистер-хайдовая перчинка адюльтера, учитывая пристрастие Набокова к перевоплощениям, мимикрии и.. к рыженьким Лилит.
И алиби идеальное:
- Любимая, ну что ты говоришь такое? У меня с ней ничего нет! Она вообще.. мужчина!
Впрочем, тут есть один нюанс, в этом дон-жуанском списке Набокова: мы знаем о нём лишь со слов… покинутой женщины, с разбитым сердцем.
Желающей сделать любимому, и.. главное, его любимой — больно.
Верить в это или нет, — решать вам. Каждый верит, в меру своей испорченности.
Странные письма к жене, похожие на героя Достоевского, пришедшего после убийства на место преступления, ночью, чтобы «тронуть колокольчик на двери» — продолжались: "Обе мои Ирины очень милы: другая Ирина, знакомая, женатая.."
Самое любопытное, что Набоков, несколько раз в одних и тех же письмах к жене, вместе с именем — Ирина, упоминает свой рассказ — Весна в Фиальте, который откровенно связан с Ириной Гуаданини.
Из письма Набокова, Зинаиде Шаховской: "ходят слухи, что в своей «Весне» я изобразил Нину и Наташу: разубедите!"
Этот маленький, почти чеховский рассказ об адюльтере на курорте, о спиритуалистической, а-ля прустовской любви к воспоминаниям, был написан весной 1936 г, когда о романе с Ириной ещё не могло быть и речи (он просто увидел её. Красота женщины - как пророчество и лунный удар?).
Набоков словно в спиритизме вдохновения, в магическом кристалле искусства, вызвал её нежный дух, напророчил.
Впрочем, не всё так просто. Уже в Америке, Набоков сам перевёл этот рассказ на английский и добавил туда одну строчку о любовной связи на Ривьере: место свидания с Ириной.
Кроме того, в позднем сборнике, Набоков ошибочно датировал рассказ, не 36-м годом, но — 38-м, словно он написан уже после встречи с Ириной.
Известный американский биограф Набокова, Бойд, в своей книге пишет, что муж героини рассказа был в тропической стране, как и муж Ирины, звавший её к себе (ей, видимо, были более близки тропики набоковского сердца).
И ещё одно интересное совпадение, упомянутый в рассказе — «нежный лающий голосок» в трубке, намекающий на собачек Ирины.
И всё же, этот рассказ скорее всего является пророчеством музы, грозовым облаком тёмной любви, затмившим горизонт грядущего.
Кроме того, муж в тропиках, уже мелькал в рассказе Набокова — Хват (1929), и этот рассказ тоже, об измене: но об этом, Бойд, почему то умалчивает.
Проведя собственное исследование, я открыл интересный факт, опровергающий догадку Бойда и некоторых маститых литературоведов.
Оказывается, Набоков довольно часто использовал слово — «лающий», как в отношении сумбурной и яркой обложки, так и в отношении нечёткого голоса, прорывающегося сквозь телефонные помехи.
Но что любопытно, на все эти «лающие голоса», могла быть отброшена тень смерти — образ собаки, как проводника в загробный мир: лунная Геката, богиня луны, с поводком и собаками..
Но в случае с Ириной… в ней и правда был этот «чувственный оскал», как сказал бы Есенин.
Примечательно, что в марте 1937 г. Набоков отдал издателю для публикации два рассказа: "Хват" и «Весну».
Биографии Бойда, вообще, не стоит сильно доверять: она цензурировалась Верой и Набоковым.
Например, он говорил, что именно мать Ирины была сводней, что именно она подтолкнула Ирину приехать в Канны, к Вере и к Набокову, и, наконец, именно мать Ирины (Вера), не дала уничтожить письма Ирины к Набокову, когда он потребовал их вернуть: мол, в них не было чувства, но была литературщина и надуманность: в литературщине не уверяют, что хотят бросить семью и остаться с любовницей. Хотя.. может и вся наша жизнь — литературщина?
Зинаида Шаховская, видевшая эти письма, писала: никогда ещё Набоков не был столь настоящим, без масок, как в этих письмах..
Как заметила Шаховская, сам факт требования писем от Ирины, был ужасен, в смысле чести: женщина могла потребовать вернуть ей письма, или сжечь, но не мужчина: слишком жестоко, бросать женщину и отнимать у неё даже твой нежный призрак: письма.
Эти письма хранятся в архиве, в Америке, с пометкой: опубликовать не ранее 2047 г.
Приближался июль, как комета.
Набоков пишет жене, в конце письма: "люблю тебя, счастлив, всё хорошо!"
Так и мерещатся три призрачных вопросительных знака.
В июле, Набоков и Вера, переехали в Канны, откуда он пишет Ирине: "Милая, как я полон тобой!"
14 июля 1937 г., не в силах скрывать свои чувства и вести подпольную и двойную жизнь, Набоков сознался Вере, в измене.
Эта удивительная женщина, выдержав мхатовскую паузу, грустно улыбнувшись, сказала Набокову: "если ты её действительно любишь, то должен быть с ней. Отправляйся в Париж, я поеду с тобой"
Было ли это искреннее желание Веры, для которой счастье любимого — превыше всего, или это была уточнённая женская игра, мы не узнаем уже никогда.
У Веры, ещё со времён жизни в Германии, в сумочке был револьвер, с которым она не расставалась.
Были ли у неё мысли о мести? Разумеется, не Набокову, но — Ирине?
Понимала ли она, что выстрелив в Ирину.. фактически, станет героиней романов Достовского, а не Набокова, и этим как раз изменит Набокову, его музе?
Быть может в этом плане, свою роль сыграл безупречный вкус, а не месть и обида, которые часто — пошлы и безвкусны, как бульварные романы.
Набоков не ожидал такой реакции: неужели его так безмерно любят.. что Вера готова любить даже его любовь к другой?
Тогда он глупец.. отказывающийся от такой небесной любви!
Позже, Вера придерживалась именно такой версии.
Но вполне вероятно, Вера, просто по женски пробовала все варианты, чтобы удержать Набокова.
Как и многие обманутые женщины, она испытывала чувство вины: мол, не он виноват, а я.. я, недодала ему любовь, была с ним холодна, молчала в письмах часто, перенесла нежность с него, на ребёнка и быт.
Почти в то же время, Вера говорила одной юной поэтессе: "никогда не отказывайтесь от того, что любите!"
Набокову хотелось раздвоиться, или умереть.
Он писал Ирине, что "дома творится такое… что ещё чуть-чуть, и я попаду в сумасшедший дом. Её улыбка удивляет меня..."
И самое интересное, он писал Ирине: "Вера меня убеждает.. что ты — моя галлюцинация!"
Судя по этому письму, можно судить о степени разорванности сердца, именно Веры, и что скорее она была близка к сумасшедшему дому, чем Набоков.
Хотя если бы они «загремели» туда вместе, это было бы очень даже художественно: Их бы навещала очаровательная белокурая галлюцинация.. с букетиком лилий.
В какой то момент, Набоков был готов поверить, что Ирина — наваждение, чудесный сон искусства.
Он писал письмо ей и думал, быть может: а куда оно попадёт? К одинокой старушке? Или почтальон-лунатик просто положит письмо на берегу океана? Может Ирины и нет вовсе? Может.. может.. в ответ на его письмо, некая старушка пришлёт улыбчивое письмо?
— Меня не называли кошечкой, уже 40 лет… Спасибо вам, Владимир.
Мучительное для Набокова, время.
Он пишет свой шедевр — «Облако, озеро, башня». Гениальный рассказ о человеке, выигравшем путешествие в поезде: за окном вспыхивает райский пейзаж… туда тянется его душа, он хочет сойти и остаться там навсегда. Он.. влюблённый в чужую жену, будет там жить с милой фотографией своей возлюбленной.
Но поездка и мечты о рае, оказывается дорогой в ад: его попутчики избивают его, фактически, распинают, как Христа, ввинчивая в ладони — штопор.
Дописывает Набоков и свой великий роман — "Дар", оду русской литературе, стилю, мукам творчества и верности любви: в главной героине, многие узнают — Веру: это будет любимый роман Набокова и Веры.
В августе, обнаружилась переписка, словно рой озябших мотыльков-лунатиков, спрятавшихся под постелью Набокова.
Ирина предлагала Набокову уехать куда угодно, хоть на край света..
И вновь повторяется мотив стиха Бодлера: Приглашение к путешествию, грозящее сердцу Набокова — приглашение на казнь.
Он разрывался, одинаково любя и Веру и Ирину.
С Верой, Набоков стал писать лучше. Лишь с Верой, муза его расправила крылья.
С Ириной.. его судьба словно бы расправила свои исполинские крылья.
Кроме того.. Набоков боялся, что Вера отнимет у него — сына.
Это было похоже на пытку меловым кругом, из притчи о Соломоне: его сердце, две женщины тянули, как своё дитя, к себе, норовя разорвать, но.. Вера, любила быть может сильнее, ибо, как в легенде, мать, она отпустила сердце Набокова, боясь причинить ему боль.
Девятого сентября Ирина приехала в Канны. Она выжидала Набокова у его дома, караулила его, как… ревнивый Рогожин, Князя Мышкина.
Набоков вышел утром на пляж со своим сыном. За его спиной, застучали каблучки, словно зацвела-закипела сирень на ветру..
Он был ошарашен: сейчас может выйти Вера!
Но для Ирины это было не важно. В ней было что-то от булгаковской Маргариты: она во что бы то ни стало, желала вернуть себе своего любовника! Она готова ради него снести любой позор, любые раны и даже.. смерть: она знала, что у Веры в сумочке — револьвер.
Набоков назначил ей свидание на вечер, умолял потерпеть.
С психологической точки зрения, это был полный провал Ирины: держа ручку ребёнка в руке своей, держа как бы всю нежность и теплоту Веры.. что он мог ей сказать?
Набоков, Вера и ребёнок, загорали на пляже, мило смеялись о чём-то своём.. а в сторонке, сидела несчастная Ирина в своём тёмном платье, словно Лилит, наблюдая за утраченным навеки, Эдемом.
Так души смотрят с высоты.. на брошенное ими, тело
Ирина разулась и пошла по жаркому песку, к морю.
О чём она думала в этот миг, робко, как Эвридика, оглядываясь на счастливую семейную пару?
О самоубийстве? Если она будет тонуть.. Набоков кинется к ней? А вдруг.. Вера, кинется её спасать?? Боже… этого ада она не перенесёт.
Когда Набоков с Верой и сыном, ушли с пляжа, она ещё долго оставалась сидеть там на песке, бессмысленно смотря в море.
Набоков рассказал жене, что всё это время.. на пляже, за ними наблюдал «соглядатай».
Лилит снова осталась одна. В своей тоске и муке, она предсказывала… что Набоков изменит Вере, снова.
Много позже, Ирина напишет повесть — Туннель, о своей любви и Набокове, о встрече на пляже, о мужчине с девочкой, о зажжённом окошке в ночи, о милой тени, мелькнувшей в ней, словно в Аиде, и о смерти на рельсах..
Эта повесть, странным образом перекликается с рассказом Набокова 1933 г. — Адмиралтейская игла: главный герой, покупает в книжном, роман, и.. с изумлением узнаёт, что в нём, в подробностях, рассказывается история его любви.
Кто этот автор? Она?
С Каким чувством Набоков прочитал роман Ирины?
В этой пламенной и сумасшедшей любви, не было литературщины, но была зеркальная аллюзия на Онегина, в самом конце.
Уже не Татьяна принимала у своих колен, раскаявшегося и полюбившего её, Онегина, но женщина упала на колени своей судьбы, перед любимым.
И муза Набокова, голосом Татьяны, словно бы отвечает, словно вечное эхо в аду и раю любви: но я другой отдана.. и буду век ей, верна..
Уже годы спустя, Набоков, в своих комментариях к Онегину, разглядит в этих словах Тани — прозрачное обещание надежды — для Евгения.
До конца своих дней, Ирина хранила в своей синей тетрадочке, стихи Набокова, словно распятых мотыльков их умершей любви.
Она собирала в журналах фотографии Набокова, и.. вырезала из них — Веру.
С нежностью вспоминала часто, отпечаток его милой головы на своей подушке, его недокуренную сигарету в пепельнице, беглый почерк его поцелуя на своих волосах..
Типичные приметы ада: осень в аду. Облетающее воспоминаниями — сердце. Вечно облетающее, словно нет больше зимы и лета и весны.
Набоков отделался лёгкими ранениями (на самом деле, он сравнил это с тем адским днём, когда убили его отца), но для Ирины это был смертельный удар: вся жизнь для неё пошла под откос.
В 1968 г., состарившаяся, нуждающаяся, она пришла в Зинаиде Шаховской, в редакцию «Русской мысли», прося работу, но.. проработала там всего 2 дня: она страдала манией преследования.
Утверждала, что в метро с неё сняли красный свитер, и заменили.. серым (мотив смены змеёй — кожи), а в самой редакции, у неё, мол, украли дождевик.
Примерно в это же время, друг Набокова рассказал ему о болезни и нищете Ирины.
Набоков выделил ей не очень большую сумму, сказав при этом с грустной улыбкой: скуповат стал, в старости.
Впрочем, к этому времени, Набоков и Вера, были уже странным и дивным андрогином, говорившем о себе, как мать о ребёнке: «мы покушали», «мы поехали», они стали почти единым существом, и всё делали вместе: вполне вероятно, что именно такую сумму выделила — Вера: месть, это блюдо, которое подают холодным, иногда - обжигающе-ледяным.
Это удивительно, но Ирина, узнавая себя, в первой части Лолиты, бессознательно, с самой судьбой, разыграла пронзительный эпизод из второй части Лолиты, над которым плакал Набоков: Лолита пришла прощаться к Гумберту и просить у него денег.
До конца жизни, Набоков пытался уверить себя, что выбор — Веры, а не Ирины, был правильным, он убеждал себя в её изменах, верил тёмным слухам о ней.. но каждый раз, в новом романе, сквозился тёмный и изящный силуэт незнакомки с тонким запястьем и сигареткой, подозрительно похожий на Ирину, и в этом Набоков снова был близок к Достоевскому, который даже в браке за чудесной Анной Сниткиной, которую безумно любил, в своих романах описывал и бредил… не ею, но — инфернальницей Аполлинарией Сусловой.
Ирина умерла 4 ноября 1976 г, в Париже, в страшной нищете, душевнобольной, несчастной и одинокой женщиной.
Если взглянуть на время, как на пространство Земли, блаженно выровненное, то Ирина похоронена рядом с Набоковым, скончавшемся почти сразу после Ирины, в 1977 г.
Вместе с ними могла быть похоронена и Вера. После смерти Набокова, она сказала своем уже взрослому сыну, странно изменившимся голосом: "милый, давай наймём самолёт, и.. разобьёмся."
76 понравилось
