Город лестниц

...имена... не так-то просто сменить. Они намертво цепляются за вещи.

Политика может рядиться в разные одежды, но если убрать показуху и церемонии, останется одна и та же неприглядная действительность.

Если сидеть, молчать и смотреть, можно очень многое узнать – несмотря на все попытки собеседника скрыть истину.

Жизнь полна чудесных опасностей и опасных чудес. Они ранят нас, но остаются невидимы: от раны словно бы круги по воде расходятся, как от брошенного камня, и это может случться не сразу, а через годы, в далеком будущем...

Мудрый занимается собственным домом, а дела других оставляет судьбе

И тут Шару посещает безумная мысль: "Чудеса - они же как официальный запрос. То есть ты распечатываешь бланк, заполняешь его и подаешь в нужное окошко! И получаешь нужный результат! Но ведь это необязательно делать каждый раз! Можно же и на ходу что-то придумать, просто нужно правильно все делать!"

Времена года сменяют друг друга, даже если бог умер.

"Город все помнит. И все знает, Прошлое вошло в его кровь и плоть и ныне разговаривает умолчаниями с теми, кто имеет уши и слышит."

The world is our crucible. And with each burn we are shaped.

Понаблюдай за руками человека – и узнаешь его сердце.

Ты ничего не знаешь наверняка, пока не узнаешь это наверняка.

Он вспоминает, как объявили: теперь у нас новая страна, называется Дрейлингские республики. Это уродливое образование с трудом можно было назвать страной, да и название вызывало только грустную улыбку: какие такие республики? Обычные пиратские государства, алчные и погрязшие в коррупции.

– Значит, скульптуры в салоне Вотрова вызвали такой скандал потому, – медленно выговаривает Мулагеш, – что какой-то сумасшедший бог объявил их неприличными три сотни лет назад?!

– Более или менее.

Шара смотрит на часы, потом на козлятину – жир почти весь вытопился. Она вылавливает мясо и дает соку стечь.

– Думаю, это как движение по инерции, – говорит она. – Разогнавшись, не остановишься.

– В прежние деньки, – вздыхает Мулагеш, – я таких кретинов одной левой укладывала. А теперь уж нет, куда мне. Эх, я бы все отдала… – тут она кривится от боли, прощупывая фингал, – …за молодость. Хотя… вряд ли даже в самые лучшие времена я бы сумела сравниться с вашим человеком. В доме он выступил на отлично. Где вы его отыскали?

– В очень неприятном месте, – честно отвечает Шара.

– Люблю напоминать этим гражданам, кто есть кто, – говорит она. – Дипломатия дипломатией, а военное присутствие Сайпура в моем лице со счетов пусть не сбрасывают.

Солдаты бывшими не бывают, это точно.

Оба, как и положено образованным отпрыскам влиятельных семейств, полагали очевидным, что вскоре изменят судьбы мира, – вот только никак не могли сойтись на том, как же их лучше поменять.

Все мы обращаемся к нашему прошлому, чтобы узнать, как пришли к настоящему, разве нет?

Они прекрасно понимали, что власть над умами можно взять, только контролируя язык покоронных наций. Когда национальные языки умерли, вместе с ними исчезли образ мышления и свойственная им картина мира. Они мертвы и их не вернуть.