Книги в мире 2talkgirls
JullsGr
- 6 348 книг

Ваша оценкаЖанры
Ваша оценка
Тут могу сказать о своих почти мучениях и почти отсутствии интереса к оному заунывному бренчанию на шандарахнутом пианино как-будто бы с неизменно и монотонно повторяющейся раздражающей низкой нотой — создать такое за счет одного только стиля само по себе дорогого стоит, если бы не нижеупомянутые оговорки. Лишь изредка это бренчание переходило на vivo, чтобы пораздражать пошлостью и неразделяемым мною чувством юмора.
Казалось бы, о чем тут рассуждать? Метафоры — тут, шандарахнутость — тоже. Значит — постмодернизм.
Но не так всё просто. Постмодернизм в литературе вообще — как в философии, так и в художественной прозе — имеет отличительную черту: преувеличенная интенсивность использования уникальных метафор (именно преувеличенная и именно уникальных, а не шаблонных) и уникальность стиля(это, скорее, о художественной прозе, а не о философии),создаваемая в том числе за счет других средств языка. Тут мы наблюдаем преимущественно второе. Нет... никто не отменял, конечно, несовместимые между собой метафоры, которые сразу бросаются в глаза — собственно шандарахнутое пианино и летучие мыши — но автор жонглирует ими, скорее, как в цирке: на уровне этих метафор НЕ подразумевается движения и согласования смысла (этот смысл называют скрытым постольку, поскольку смысл метафор не сразу открывается в отличие от общеупотребительных и прямолинейных значений слов). Две вышеупомянутые метафоры никак или очень плохо увязываются между собой. Это поймёт человек, привыкший к метафорическим интерпретациям и знающий, что смысл метафорического классического и шедеврального текста обязательно не только идеально увязывается с прямолинейными высказываниями, но и, разумеется, метафоры увязываются между собой, выводя текст на универсальный философский уровень. Если не увязываются — это не шедевр (ну, в большинстве случаев), но это и не постмодернизм. Тем более, не постмодернизм, что в отличие от классического текста, он,как я уже сказала, злопоупотребляет, наводит фокус на оную способность метафоры.
Единственное немалое преимущество этого текста — выражение внутреннего состояния героя с постоянной монотонно повторяющейся низкой готической нотой ИМЕННО через необычность (уникальность, шандарахнутость — нужное подчеркнуть) стиля и... опять косяк! Дзынь! Рвётся струна шандарахнутого пианино, не имея никакого оправдания. Автор НЕ говорит от имени главного героя, он говорит от первого лица, а героя поставил в третье.
Это повлекло за собой и другой косяк, когда после клубничных грядок Энн, клубничным становится всё, но не глазами Болэна (что было бы более, чем оправданно), а глазами автора, который на одной странице умещает: как у Энн "клубника перла быстро, как пожар в лесу"; тут же мистер Фиццжеральд ехал на своем клубнично-буланом жеребце через ручей, грудь ему саднило от клубничного оттенка настойки мертиолата"; и тут же Болэн "перегнулся поглядеть на неохватное клубничное таянье, завершавшее день"? С точки зрения Болэна это дало бы почувствовать читателю, как трогает его сердце всё, что касается Энн, в данном случае клубника, которую она выращивает. Но только так.
И это только о "технической" так сказать стороне. На основании которой я могу сделать вывод, в общем, вполне предсказуемый для меня: автор преуспел на самовыражении. И только. Это выражается внешне. Это выражается стилем.
Теперь перейду к более конкретным мыслям о смысле. К смыслям.
Никак Красная луна Бенджамина Перси заглянула и сюда. Нетопырные башни с летучими мышами. Так и видится объявление: "Ликанам, человековолкам, при размещении — скидка". Или что-то в этом духе. Ну это о созвучии проблематики, даже если эти две книги во всём остальном вообще никак несопоставимы.
Тут бы только грань провести между невписавшимися как Холден из Джером Д. Сэлинджер - Над пропастью во ржи , всякого рода маргиналами и психопатами (последние и подразумеваются под ликанами, хотя это уже другая история). Вот и Болэн, главный герой этой книги, "амбулаторный анархист" — "одной ногой в пропасти". А у его ближайшего знакомого и начальника архитектора оных Нетопырных башен Кловиса — в прямом смысле одна нога. Ирония, что и говорить. Как-будто отсекли ему именно ту ногу, которая для пропасти была предназначена, чтобы продержаться на другой. Он как-никак всё же делом занят: решил, что спрос рождает вот такое предложение — Нетопырные башни с летучими мышами. Впрочем, не помогло (но это спойлер). Вот и сами эти друзья-приятели нарвались, чтобы их нетопырями окрестили. В общем, то ещё фортель-пиано, учитывая, что фортелью природы один из второстепенных персонажей назвал Кловиса.
"Я пять минут с эти мужиком потрещал, — сказал Мест, — Он фортель природы".
Вся атмосфера этой книги — проекция внутреннего мира главного героя. Которого, к слову, становится жаль после слов: "Я несчастен от своей судьбы". Отпадает желание осуждать. Он сам ощущает себя шандарахнутым пианино, которое уже невозможно починить. Но таким же шандарахнутым пианино ему видится Америка. И тут в отличие от многочисленных авторов, которые критикуют именно Америку (среди них и Генри Миллер), Томас Макгуэйн всю шандарахнутость американской жизни вменяет в ответственность вот таким маргиналам. Хотя мне видится обратная ситуация: чувствующие себя отверженными маргиналы — это симптомы болезни общества в целом.
"...Болэн... с некоторой отчётливостью увидел, что как гражданин он ни в малейшей мере не добропорядочен. Понимать это было в некотором смысле приятно. Как только он стал считать себя общественным мёртвым грузом, на него снизошло что-то вроде энергического успокоенья, и он уже не чувствовал, что просто ищет себе неприятностей".При этом недобропорядочность самой популярной в этой книге профессии "юрист" на этот момент — взаимная недобропорядочность — совершенно опускается.
Иными словами, я даже встала на сторону главного героя. Восприняв в штыки скорее Энн, которой ничего не стоит перевоплотиться из шлюшки в достойную даму.
Музыкой шандарахнутого пианино предстают и отношения Энн с Болэном, когда Энн вспоминает как они гуляли по берегу озера, "увлечённые либо всеобъемлющим духовным слиянием, либо мучительной дисгармонией". В результате — и это опять спойлер — автор выводит к пропасти, в которую никто не падает, но которая разделяет маргиналов вроде Болэна со всеми остальными даже при том, что остальные и сами чокнутые, но тем крепче держатся за размежевание.
Подробнее об основных метафорах.
Заметьте, на обложке изобразили именно летучую мышь, а не разбитое пианино. Которая в комплекте к Нетопырным башням олицетворяет собой мир депрессивной готики. А вот пианино тут обыгрывается на разные лады. И никогда ни одна сцена, ни один образ не бывает ничем оправдан по ходу повествования, что сразу же исключает этот текст из классических и шедевральных. Автор увлекается описанием характера и жизни какого-нибудь совершенно нового персонажа в последней главе не потому что это важно для целостности понимания текста, что несёт какую-то в себе сущую необходимость, а просто так по наитию, просто потому что. Следом выступает и новый герой и снова просто потому что. Болэн заболевает и нуждается в операции. Почему именно такой недуг? Тоже просто потому что. Здесь всё просто потому что. Считать это постмодернизмом можно только, не владея практикой понимания переносных значений слов и следовательно лучшего понимания постмодернизма (во всяком случае, философского).
Эта книга — тот редкий случай, когда я едва ли могу найти оправдание потраченному на неё времени. Хотя отрицательный результат — тоже результат. Теперь буду сравнивать с ней другие книги от постмодернистов в художественной литературе.
Буду несправедливой, если всё-таки не укажу на пару, а точнее тройку уникальных метафор/тропов, помимо основных. Их именно столько — три, не больше. Больше я не заметила.
"У Энн был красивый, лёгкий голос с песочком". "Нападала на свои волосы черепаховой расчёской"
"...поплескался в "Жёлтых страницах" и нашёл его имя.
Неплохо, но и не так чтоб уж... Но либо я ещё мало читала постмодернистов в художественной литературе и держу в голове философию, в которой логика строится на скрытом смысле метафор, либо это — не постмодернизм.
Не сказать следом за Сьюзен Сонтаг — экспериментальность. Но она отнесла это слово к Натали Саррот, с чем я не согласилась в отношении к Саррот в рецензии на книгу "Тропизмы".

На задней крышке переплёта оборванная цитата из книжного обозрения Нью-Йорк Таймс: "Сверхъестественная сила, изящество и мастерство прозы Макгуэйна напоминают фолкнеровские ..." Удивительная мысль, если сравнить её с моим впечатлением от этой книги - как по мне, так от этой пикарески до Фолкнера, как до соседней галактики. Фолкнер фундаментален и очень глубок, а тут по-колено, пусть даже и при быстром течении.
В аннотации читателю обещают, что повествование пересыпано шутками высочайшей пробы. Конечно, юмор штука тонкая, для всех разная. Но мне тутошний юмор показался так себе, пробы на такое вообще не ставятся, какая там высшая. Высшая проба на американском юморе стоит у Марка Твена, О.Генри, да у Роберта Шекли, и, что очень показательно, всех троих читают в России гораздо больше, чем на родине, где в настоящее время практически вообще разучились читать, ну, так и мы тоже хороши. Но, повторяю с уточнением, у американцев чувство юмора сильно отличается от нашего, русского.
Эти похождения американского пройдохи конечно же дают некоторое представление о тогдашней жизни в этом странном государстве, которое со временем становится всё страньше и страньше, но мне гораздо интереснее читать на эту тему Ильфа и Петрова или Познера и Урганта.
Отдельная благодарность Максиму Немцову за отличный перевод этого очень трудного текста.

Так же как и Болэн во время простоя перед дверью Фицджеральдов, я думала изо всех сил над смыслами этого романа. Замирала без движения и подумывала крепче некуда. И всё же загадка оказалась не по мою душу. Ибо моё серое вещество продолжает отказываться воспринимать подобную американщину. Ну то есть начиная с Сэлинджера, потом битники, Томпсон, Пёрсиг – все, кого я так и не научилась понимать. Потому что по-видимому нужно иметь какую-то невероятную тягу к приключениям на свою задницу и умение жить одним днём. Карпе дием, сученьки, карпе дием.
Продираясь сквозь словесную арматуру, ящики, и прочий не особо привлекательный мусор на этой лингвистической свалке, я вдруг наткнулась на что-то очень личное. Как будто на грабли наступила и получила прямо в лоб: диалог Ники и его отца. Чёрт.
Ну да ладно, на этом всё. Вспыхнуло как бенгальский огонёк и погасло. Далее – тьма: «Он принялся мыслить в понятиях крупных жизненных перемен, об искусстве и мотоциклах, горах, грёзах и реках». Буквально шандарахнутый по голове, Николас срывается с насиженного места и забирает с собой Энн (которая притворяется влюбленной ради славы и возможности насобирать в безумном путешествии фото-материал, подменяя себя настоящую пергидрольной «шлухой»). Без операционной главы я чувствовала бы себя гораздо лучше, но я понимаю это физическое кромсание как шрамирование любовной линии: она прерывается и Болэну представляется возможность оправдать свою фамилию.
Да и тебе, Николас, нет тут места, ибо ты – это пианино, шандарахнуть по которому было твоим собственным решением. Остаётся смотреть на море, поедая жёсткий кусок хлеба с намазанным на него арахисовым маслом. Вот и вся воля. Но свобода ли?

Энн, — сказала мать, — я очень не хочу, чтоб ты училась разборчивости [в людях] трудным путём.

Жизнь в брюхе США поменялась. Не заметил бы этого только обалдуй.
Стало быть, не замечать — это вариант.

Он вдруг увидел, как не будет жить вечно; и пожелал подправить себе жизнь, прежде чем умрёт.














Другие издания


