White Teeth

Впрочем, выяснилось, что «гуляние» с Райаном сводится к трем основным пунктам (по порядку их значимости): восхищению мотороллером Райана, восхищению пластинками Райана, восхищению самим Райаном. Другим девушкам, возможно, свидания в гараже Райана, который вечно копался в моторе, без устали восхваляя его тонкую организацию, показались бы скучными, однако для Клары не было ничего упоительнее. Она быстро усвоила, что Райан патологически скуп на слова, а если о чем и говорит, то исключительно о собственной персоне: своих надеждах и страхах (все они касались мотороллера) — он был убежден, что они с мотороллером долго не проживут. По какой-то причине Райан впечатлился лозунгом конца пятидесятых: «Живи быстро, умри молодым», и хотя его мотороллер выжимал максимум тридцать пять километров в час под горку, любил мрачно попросить Клару «не слишком увлекаться», потому как он здесь ненадолго: «возьмет да и кончится с треском». Та представляла, как истекающий кровью Райан будет лежать в ее объятиях и под конец признается ей в своей бессмертной любви; воображала, как она в память о своем моде будет целый год носить черные водолазки и закажет на похоронах «Закат на мосту Ватерлоо».

Мирная жизнь. Радостная жизнь. Они открывают дверь, и за ней оказывается ванная или гостиная. Нейтральные территории. А не бесконечный лабиринт настоящего и прошлого, того, что говорилось в этих комнатах сто лет назад, доисторическое дерьмо всех и вся. Они не совершают всю жизнь одни и те же ошибки. Не устраивают спектакли в общественном транспорте. Они просто живут, живут настоящей жизнью. И самое страшное, что происходит в их жизнях — это переезд, починка ворота, плата за свет. Им все равно, чем занимаются их дети, если те достаточно здоровыи не делают ничего плохого. И счастливы.Для них каждый день — это просто день, а не вечная борьба между тем, какие они есть и какими должны быть, чем они были и чем будут. Спросите у них сами. И никаких мечетей. Может быть, маленькая церковь. Вряд ли у них есть грехи. Только всепрощение. Никаких чердаков. Никакого дерьма на чердаках. Никаких тайн. Никаких прадедушек. Ставлю двадцать фунтов на то, что Самад единственный в этом автобусе знает размер ноги своего прадедушки. Хотите, скажу, почемуони этого не знают? Потому что это не важно.Для них это прошлое.Вот как оно у нормальных семей. Они не жалеют себя круглыми сутками. Они не носятся со своими недостатками, получая удовольствиеот собственной ущербности. Они не усложняют себе жизнь. Они просто живут. Счастливые гады. Счастливые скотины.

В это время Арчи вытер пот с верхней губы, проклиная настойчивый солнечный луч, который заставлял тонкие струйки соленой воды сбегать по его ногам. Он решил вступить в свой второй брак в кашемировом костюме и белом джемпере — и то и другое доставляло неприятности. Ручейки пота стекали по всему его телу, насквозь пропитывали джемпер, а потом кашемир, и от Арчи исходил запах мокрой псины, который ни с чем не спутаешь. Клара, конечно, была похожа на кошку. Коричневое шерстяное платье от Джеффа Бэнкса, идеальные вставные зубы. Платье с глубоким вырезом на спине, зубы белые, и создается впечатление, что перед вами представитель семейства кошачьих, пантера в вечернем платье; где заканчивалась шерстяная ткань, а где начиналась спина Клары, невооруженным глазом было не разобрать. И, как кошка, она грелась в пыльном солнечном луче, который протянулся от высокого окна к ожидающим своей очереди парам. Она подставляла солнцу спину и, казалось, расцветала. Даже регистратор, который чего только не видал — женщины, похожие на лошадей, выходят замуж за мужчин, похожих на кротов; мужчины, похожие на слонов, женятся на дамочках, похожих на сов, — когда Арчи и Клара предстали перед ним, удивленно приподнял брови при виде такого противоестественного союза. Собака и кошка.

Много бокалов спустя Арчи уже не мог вспомнить того времени, когда Клайв и Лео, Ван-Ши и Петрония не были его близкими друзьями. Даже отвернувшись, он мог бы нарисовать кусочком угля выпуклые мурашки вокруг сосков Ван-Ши, каждую прядь, падавшую на лицо Петронии, когда она говорила. К одиннадцати утра он нежно любил их, как детей, которыми так и не обзавелся. Они, в свою очередь, заявили, что у Арчи удивительная для его возраста душа. Все решили, будто вокруг Арчи концентрируются потоки мощной положительной энергии, такой сильной, что в решающую минуту смогла заставить мясника опустить окно машины. Оказалось, что Арчи был первым человеком старше сорока, которому предложили вступить в коммуну; оказалось, что уже давно поговаривали о необходимости сексуального партнера постарше для удовлетворения нужд некоторых смелых дам. «Здорово, — сказал Арчи. — Потрясающе. Тогда им буду я». Он так привязался к ним, что очень удивился, когда к полудню отношения вдруг испортились. Вдобавок его настигло похмелье, и он по колено увяз в споре о Второй мировой войне.
— Непонятно даже, как мы влезли в такие дебри, — проворчала Ван-Ши, которая наконец оделась — как раз тогда, когда все решили зайти в дом. Пиджак Арчи болтался на ее крошечных плечах. — Зачем лезть в такие дебри? Пойдемте лучше спать.
— Но мы уже влезли, уже влезли, — повторял Клайв. — В том-то и состоит беда его поколения: они думают, что могут прекратить войну, как какое-нибудь…
Но тут, к радости Арчи, Лео переключил внимание Клайва на другой аспект первоначального тезиса, выдвинутого Арчи — три четверти часа назад он сморозил какую-то глупость, вроде того, что военная служба формирует характер молодого человека, и тут же пожалел об этом, потому что пришлось то и дело защищаться. Освободившись наконец от необходимости отбиваться, он сел на ступеньки и закрыл лицо руками, а спор продолжался без него.
Позор. А ведь он хотел стать членом коммуны. Если бы он правильно разыграл свои карты, а не устроил этот дурацкий спор, у него была бы свободная любовь и повсюду обнаженные груди; может быть, даже маленький участок, где можно выращивать свежие овощи. На некоторое время (это было около двух часов дня, когда он рассказывал Ван-Ши о своем детстве) ему показалось, что впереди не жизнь, а сказка и отныне он будет говорить то, что нужно и когда нужно, и кто бы ни попался на его пути, все станут его любить. «Это я во всем виноват, — вздохнул Арчи, размышляя о бессмысленном споре, — только я один». А потом подумал, не заложено ли это в мировом порядке вещей. Может, это всегда так: есть люди, которые говорят то, что нужно и когда нужно, которые появляются, как трагический актер, в нужный момент истории, а есть такие, как Арчи Джонс, существующие только как часть толпы. Или еще хуже — совершающие рывок для того только, чтобы выйти на сцену и умереть у всех на глазах.

В основе христианского учения и закона подлости (также известного как «закон Мерфи») лежит один и тот же принцип: Случится то, что должно случиться. Так что если человек роняет бутерброд и тот падает маслом вниз, эту неприятность следует трактовать как доказательство непреложной истины: «Нет счастья на земле»; упавший бутерброд еще раз подтверждает вам, господин Неудачник, факт, что мирозданием заправляет невезение. Случайностей не бывает. Бутерброд никогда не падает как положено, а все по причине — следует вывод — закона подлости. Короче, закон подлости срабатывает для того, чтобы доказать вам, что такой закон есть. И все же, в отличие от закона притяжения, он не существует сам по себе: стоит только бутерброду упасть как положено — и закона подлости как не бывало.

Що в цьому безлюбовному столітті переконує нас, що ми, незважаючи ні на що, варті любові як люди, як вид? Що змушує нас думати, що той, хто нас не любить, - поламаний, неповноцінний, хворий? І особливо, якщо він замінить нас на Бога, на заплакану Мадонну чи на лице Христа у вінку - ми назвемо його ненормальним. Обманутим. Відсталим. Ми такі переконані у власній божественності і божественності свого кохання, що не здатні собі уявити, що може бути ще щось, більш варте любові, ніж ми, більш варте поклоніння. Вітальні листівки весь час нагадують нам, що кожен заслуговує бути коханим. Ні. Кожен заслуговує пити чисту воду. Але не бути коханим весь час.