Цитаты из книги The Double

Власти, власти мне надо было тогда, игры было надо, слез твоих надо было добиться, унижения, истерики твоей – вот чего надо мне было тогда!

Даже мое сердце заныло от жалости на ее неумелость и ненужную прямоту.

– Hет, нет, не думай чего нибудь! – вскричал я, увидев, что она вдруг покраснела, – я не стыжусь моей бедности… Hапротив, я гордо смотрю на мою бедность. Я беден, но благороден… Можно быть бедным и благородным, – бормотал я.

Hо все равно; я уверен, что она всю жизнь его хранила бы как драгоценность, как гордость свою и свое оправдание, и вот теперь сама в такую минуту вспомнила и принесла это письмо, чтоб наивно погордиться передо мной, восстановить себя в моих глазах, чтоб и я видел, чтоб и я похвалил. Я ничего не сказал, пожал ей руку и вышел. Мне так хотелось уйти…

Давно уже предчувствовал я, что перевернул всю ее душу и разбил ее сердце, и, чем больше я удостоверялся в том, тем больше желал поскорее и как можно сильнее достигнуть цели. Игра, игра увлекла меня; впрочем, не одна игра…

Любовь свою на поругание всякому пьянице отдаешь! Любовь! – да ведь это все, да ведь это алмаз, девичье сокровище, любовь то! Ведь чтоб заслужить эту любовь, иной готов душу положить, на смерть пойти. А во что твоя любовь теперь ценится?Ты вся куплена, вся целиком, и зачем уж тут любви добиваться, когда и без любви все возможно. Да ведь обиды сильнее для девушки нет, понимаешь ли ты?

Подумать про тебя что нибудь нечистое не осмелился бы.

– Когда нибудь да умрешь же, и так же точно умрешь, как давешняя покойница. Это была… тоже девушка одна… В чахотке померла. – Девка в больнице бы померла… (Она уж об этом знает, подумал я, – и сказала: девка, а не девушка).

Hаконец на моих дрянных стенных часишках прошипело пять.

Hо кончалась полоса моего развратика, и мне становилось ужасно тошно.

не разврат, а развратишко.

Я хоть и сказал, что завидую нормальному человеку до последней желчи, но на таких условиях, в каких я вижу его, не хочу им быть (хотя все таки не перестану ему завидовать. Hет, нет, подполье во всяком случае выгоднее!)

я давеча сам хрустальное здание отверг, единственно по той причине, что его нельзя будет языком подразнить.

Hу с, вот от этих то кровавых обид, вот от этих то насмешек, неизвестно чьих, и начинается наконец наслаждение, доходящее иногда до высшего сладострастия.

– Ха ха ха! да вы после этого и в зубной боли отыщете наслаждение! – вскрикнете вы со смехом. – А что ж? и в зубной боли есть наслаждение, – отвечу я.

Я ненавидел их ужасно, хотя, пожалуй, был их же хуже. Они мне тем же платили и не скрывали своего ко мне омерзения. Но я уже не желал их любви; напротив, я постоянно жаждал их унижения.

…все они начали помаленьку понимать, что я уже читал такие книги, которых они не могли читать, и понимал такие вещи (не входившие в состав нашего специального курса), о которых они и не слыхивали. Дико и насмешливо смотрели они на это, но нравственно подчинялись, тем более что даже учителя обращали на меня внимание по этому поводу. Насмешки прекратились, но осталась неприязнь, и установились холодные, натянутые отношения.

Не ошибается ли разум-то в выгодах? Ведь, может быть, человек любит не одно благоденствие? Может быть, он ровно настолько же любит страдание? Может быть, страдание-то ему ровно настолько же и выгодно, как благоденствие? А человек иногда ужасно любит страдание, до страсти, и это факт.

Но до того человек пристрастен к системе и к отвлеченному выводу, что готов умышленно исказить правду, готов видом не видать и слыхом не слыхать, только чтоб оправдать свою логику.