Рэгтайм

И вдруг замечаю на уровне глаз белую нитку, которую тянет Джетто от будущего к настоящему, от башни в дом. Чтобы нашла дорогу к родному очагу та душа, что отстанет в пути.
В свете дня пришедший в деревню новый человек не заметит эту нить на снегу, но все, кто участвует в жизни Ушгули, видят ее.
И верю я, что такая же нить (пусть невидимая сторонним глазом) тянется от сванских башен во все места, куда отправились для жизни, согнанные с места снежной дремой люди. И что настанет момент, когда они, взявшись за нее как за поручень грубой от труда рукой, — начнут медленный подъем — в горы, домой, где их, живых, ждут.

Сняв с головы складной цилиндр и стакан в нем, чтоб не было видно зрителю, и освободившись от скромности, присущей женщинам Востока, я начал:

— На военных учениях летит самолет с парашютистами. Старшина открывает дверь в небо и командует:
— Первый — пошел! — Тот прыгает за борт.
— Второй — пошел, третий — пошел, четвертый — пошел, пятый…
— Не буду. Я уже четыре раза прыгал, и парашют ни разу не открылся.
— Да пошел! — кричит инструктор и вышвыривает его из самолета.
В это время на земле в клубе идет колхозное собрание. Председатель говорит:
— Дорогие односельчане, плохо наше дело: картошка сгнила, силос закончился, озимые не взошли, коровы не доятся… — В это время десантник с нераскрывшимся парашютом пробивает крышу и падает на сцену. — И парашютист этот уже зае...л!

В роскошном зале Музкомедии наступила мертвая тишина.

Валерий с поминальным стаканом в одной руке и детским рожком, наполненным молоком, в другой говорил, что большой мир должен опираться на мир в каждом доме, мир в душе.
Вот разрушился в этой семье мир, и ушла маленькая частица из общего — большого. А для него — Валерия, конкретного человека — была почти вся жизнь… Почти, потому что и он сам часть чьего-то мира: уцелевшей дочери Маро, Ушгули, Сванетии, Грузии, и потому, хотя он и не стыдится желания присоединиться к семье, охватившего его в ту самую ночь, но он больше не думает так.

Теперь опять весна.
Бронзовая Дуся сидит на балке. За ее спиной в окне виноградный шатер, над которым на стене синяя с белыми буквами табличка «Духин сад», подаренная Димой Муратовым. И ангел над ней. Теперь у нас такой адрес.
Обе книги Ивана Андреевича изданы. Белая и черная Ирочки посадили еще одну яблоню в честь Андреича. Скоро она зацветет.
По конюшне летает птичка Шурик. Дусю он бы очень заинтересовал, а Ваню порадовал бы песней.
Все мои друзья со мной (какое счастье!) Просто некоторые молчат

Доктор — душа экспедиции и ангел-хранитель. Альпинисты помнят случай, как Орловский на высоте 6 тысяч метров в палатке удачно прооперировал прободную язву. Когда Слава Онищенко заболел на высоте 7800 горной болезнью и острая сердечная недостаточность привела к падению кровяного давления до 50:0, доктор вывел его из угрожающего состояния без аппаратуры интенсивной терапии. Впрочем, у Орловского был в этом деле хороший помощник — сам Онищенко. Спасательные работы могли отодвинуть, а может быть, и сорвать планы восхождения. И Слава, зная это, почти без сознания, с едва работающим сердцем, на одной воле, сошел с помощью друзей вниз.

Из справки о творческом вкладе Алекси-Месхишвили, представленной на соискание Госпремии СССР 1986 года, подписанной директором Института сердечно-сосудистой хирургии имени Бакулева академиком АМН В.И. Бураковским:
«Являясь руководителем отделения интенсивной терапии и реанимации для новорожденных и грудных детей с врожденными пороками сердца, В.В. Алекси-Месхишвили в течение многих лет возглавляет научно-практическую деятельность в этой области в СССР.
Разработанные впервые в СССР им и под его руководством важнейшие аспекты проблемы интенсивной терапии носят оригинальный характер, в ряде случаев выполнены впервые в мире…
В.В. Алекси-Месхишвили <…> выполняет сложнейшие операции на сердце у грудных детей, обладает самым большим опытом в СССР в этой области».