«Лысая певица» и другие переводы Елены Суриц

"Счастливая судьба - сидеть в тихой комнате, среди оседлых, ручных вещей, слушать синиц. Сидеть, разглядывать карминную полоску заката, многое знать о минувших девушках - быть поэтом..."

Мозаичное полотно дивной красоты в прозе представляет на суд читателям поэт Рильке. Событийная канва романа бледная и призрачная, ведь здесь практически ничего не происходит. И само отнесение произведения к форме "роман", на мой взгляд, весьма и весьма условно: воспоминания в книге классика перемешаны с размышлениями, фантазиями главного героя по имени Мальте. По крупицам мы пытаемся восстановить его жизнь, но очень уж это непростая задача. О себе герой говорить не любит, часто лишь подчеркивая собственную незначимость и ничтожность для этого мира, тщету своих поступков и напрасность мечтаний. Но кое-что выяснить все же удастся) Ему 28 лет, его рассуждения о жизни часто наивны и бесхитростны, зато искренность подкупает. Мы чуть узнаем об его нелегком детстве, его большой семье по линии матери - Брае (ее несколько сестер, отец-граф, брат)

"Я был занят собою и преисполнен той конечной радости, которую, далеко не дорастя до нее, принимал за печаль..."

Предупреждаю, что читать это произведение Рильке будет сложновато: полет мысли главного героя порою не дает окончить и дать логическое завершение его раздумьям; перескакивая с предмета на предмет, персонаж окончательно запутывает и себя, и читателей. Он то вспоминает о французских королях, то вдруг заговорит о божественном, на минутку прервется, чтобы так, будто невзначай или же и вовсе нехотя, рассказать любопытным читающим о себе, затем вновь возвращается в мир абстрактных понятий, начиная рассуждать о том, что лучше и важнее: быть любимым или все же любить самому (спойлер: второе:), мысли о Венеции у него сопряжены с воспоминаниями о любимой тете, а всплывающие из глубин памяти детства мгновения относят читателя к мыслям о книгах вообще...

"Стихи ведь не то, что о них думают. Не чувства. Чувства приходят рано. Стихи - это опыт. Ради единого стиха надо повидать множество городов, людей, вещей. Сами воспоминания ведь мало что стоят. Вот когда они станут в тебе кровью, взглядом и жестом..."

Герою трудно остановиться на одной теме или же предмете: он словно пытается вместить на этих страницах все сущее, торопится, не разбирая по полочкам сразу все нахлынувшие воспоминания и мысли, боится, что потом будет поздно.

"Но мне страшно. Меня невыразимо страшит перемена. Я и с этим миром никак не освоюсь, где, кажется, так хорошо. Что же мне делать в другом?"

И, кстати, о страхе - немало страниц будет посвящено рассуждениям именно об этом явлении, как и об одиночестве, тьме, смерти. Меланхоличность книги зашкаливает все возможные (и невозможные) пределы - читайте с осторожностью, погружение в пучины неизведанного, темного, страшного, зыбкого будет глубоким...

4/5, отмечу безумно красивый слог и язык книги - так и хочется впитывать по капельке, пропуская через себя. Поэтика текста, символизм, метафоры и красивейшие эпитеты - ну разве ж можно ожидать чего-то другого от Рильке?

"Быть любимым - значит сгорать. Любить - светить негасимой лампадой. Любимость - проходит. Любовь - длится"

Хотелось бы, конечно, большей законченности этих записок, большего раскрытия характера главного героя - мне кажется. он заслужил больше событий в собственной жизни, а не одних лишь воспоминаний о случившемся и непрожитом...

"А у меня нет ничего, никого, я скитаюсь по свету с сундучком да связкою книг, даже без любопытства. Ну что, в самом деле, за жизнь: без дома, без вещей, без собак. Если б хоть воспоминания остались. Да у кого они остаются? Было детство - и нет его. Быть может, надо состариться, чтобы опять всем этим овладеть. Да, наверное, лучше состариться..."

Сюда, значит, приезжают, чтоб жить, я-то думал, здесь умирают. Я выходил. Я видел: больницы. Видел человека, Который закачался, упал. Его обступили, я был избавлен от остального. Видел беременную. Она тяжко брелавдоль высокой теплой стены и все ощупывала ее, как проверяла, не делась ли куда-то стена. Нет, стена никуда не делась. А за нею? Я сверился с планом: Maison d'Accouchement [2] . Хорошо. Ей помогут разродиться, там это умеют. Дальше – rue Saint-Jacques [3] , высокое здание под куполом. В плане – Val-de-grаce, Hоpital militaire [4] . Мне, собственно, это было незачем знать, впрочем, не помешает. Улица стала вонять. Воняло, насколько я мог различить, йодоформом, чадом от жареной картошки и страхом. Летом воняют все города. Потом я увидел дом, странно слепой, как в бельмах, в плане он не значился, но я разобрал над дверьми: Asyle de nuit [5] . У входа были цены. Я прочел. Сходные цены.

Что еще? Ребенок в коляске. Опухший, зеленый, на лбу четкая сыпь, она, видно, уже подживала, ему было не больно. Ребенок спал, рот был разинут, вдыхал йодоформ, чад картошки и страх. Вот так-то. Главное, что живешь. Это главное.

Никак не могу отучиться спать с открытым окном. Судорожный дребезг трамвая насквозь пробивает комнату. Надо мной проносятся автомобили. Хлопает дверь. Где-то разбилось со звоном стекло, большие осколки хохочут, хихикают мелкие, я все это слышу. Потом вдруг – сдержанней, глуше – шум с другой стороны, где-то в доме, внутри. Кто-то идет по лестнице. Идет, идет – без конца. Уже тут, давно уже тут. И – мимо. И снова улица. Визжит девушка: «Ah, tais-toi, je ne veux plus» [6] . Вверх летит звон трамвая, над всем, сквозь все, прочь, прочь. Кричит кто-то. Бегут, обгоняют друг друга. Собака лает. Какое облегченье – собака! Под утро даже поет петух – невыразимая благодать. Потом, вдруг, я засыпаю.

Я учусь видеть. Не знаю, отчего это так, но все теперь глубже в меня западает, не оседает там, где прежде вязло во мне. Во мне есть глубина, о которой я не подозревал. Все теперь уходит туда. И уж что там творится – не знаю.

Жить, наблюдать... Видеть то, что не замечают другие и выстраивать поток причудливых метафор на которые способен только поэт. Он может видеть глубже и распластать себя в тексте без рифмы, словно человек, что впервые оказался на пляже в разгаре самого жаркого дня.

Сколько людей? Какие у них судьбы и что их ждёт впереди?

Например, прежде мне не приходило в голову, какое на свете множество лиц. Людей – бездна, а лиц еще больше, ведь у каждого их несколько. Есть люди, которые одно лицо носят годами, оно, разумеется, снашивается, грязнится, может прохудиться на складках, растягивается, как перчатка, которую надевали в дорогу. Это – простые, бережливые люди; они не меняют лица, даже не отдают его в стирку. Сойдет, говорят они, и кто им докажет обратное? Но напрашивается вопрос, раз у них несколько лиц, – что делают они с остальными? Они их берегут. Еще дети поносят. Однако, бывает, их пес, выходя на прогулку, щеголяет в хозяйском лице. Ну и что такого? Лицо есть лицо.

А есть люди, которые невероятно часто меняют лица, одно за другим, и лица на них просто горят. Сперва им кажется, что на их век лиц хватит, но вот им нет сорока, а остается последнее. В этом, бесспорно, своя трагедия. Они не привыкли беречь лицо, последнее за восемь дней снашивается до дыр, во многих местах делается тонким, как бумага; и все больше просвечивает изнанка, не-лицо, и так они вынуждены расхаживать.

Какое у меня лицо? Я стоял у зеркала и размышлял. Нужно всё это записать в свой дневник, может быть его однажды прочтут и оценят словно поэзию? Да. Наверное таких людей будет немного... Но всё же... Не всё можно втиснуть в стихи не потеряв своей сути.

Вот человек. Он размышляет, разглядывая водную гладь. Тише! Прошу вас, не трогайте его размышлений! Не надо мешать задумавшимся беднякам. Вдруг до чего и додумаются.

Когда я возвращаюсь мыслями к родному дому, где никого уже не осталось, я думаю, что прежде было иначе. Прежде люди знали (а быть может, догадывались), что содержат в себе свою смерть, как содержит косточку плод. Дети носили в себе маленькую смерть, взрослые большую. Женщины ее носили в утробе, мужчины – в груди. Она у тебя была, и это тебе придавало особенное достоинство и тихую гордость.

Я хочу рассуждать в своем дневнике о непохожести, через метафору двух перочинных ножей, что были школьниками в лавке старьевщика. Или в какой-то другой. Вдумайтесь, два одинаковых ножа, но уже через несколько дней они выглядят абсолютно другими и разными. Один истёрся в кармане, другой оброс нацарапанной надписью. Дивные судьбы... Так и с людьми...

Буду писать о поэзии, боге, усталости... Вот таким языком, которым я сейчас говорю. О том, что быть любимым – значит сгорать. Любить – светить негасимой лампадой. Любимость – проходит. Любовь – длится. Хочу чтобы моя любовь никогда не прошла... И чтобы каждый из вас прочитал в своей жизни все хорошие книги! Или хотя бы приблизился к нужной отметке... Будет моя ли являться такой? В какой-то степени да... Красивое начало, как в тексте рецензии сменится чем-то более пресным. Темы уйдут не туда, станет меньше метафор и интереса, но первая треть заставляет забыть, как дышать в определённое время, заставляя вгрызаться в сущность написанных строк. Всё остальное вы прочтёте внутри моего дневника. Прощайте! И, конечно...

"Читайте хорошие книги!" (с)

Сцена первая. Господин Иванов, госпожа Иванова, господин Петров, госпожа Петрова. Часы бьют три раза.

г-н Иванов Можно ли считать «лысую певицу» абсурдом? г-жа Иванова Считать певиц - это уже абсурдно. Они же не вороны г-н Петров Их нужно читать г-н Иванов Но если она и правда певица, то давайте для начала выслушаем её г-жа Петрова Если она совершенно лыса, то её нужно лечить. г-н Петров Я бы всё-таки рекомендовал лысую певицу смотреть

Сцена вторая. Те же, да влиты пожиже. Часы бьют баклуши.

г-жа Петрова На наших глазах творится английская история г-н Иванов Разве красота не в глазах смотрящего? г-н Петров В глазах смотрящего я вижу соринку  г-жа Иванова Это абсолютная неслепица г-н Иванов Некрасиво так сорить словами г-жа Петрова Так что это за история произошла с глазами? г-н Петров Эта история была бы смешна, когда бы не была так грустна. г-н Иванов Впервые в жизни я так смеялся. Правда я почти ни разу не улыбнулся, в отличие от других пьес. г-н Петров А я чуть живот не надорвал г-жа Петрова От смеха? г-н Петров От бревна в глазу

Сцена третья. Те же, но все сдвигаются вокруг стола по часовой стрелке, и только Петров - против часовой стрелки. За это часы его бьют два раза. Пауза. Часы бьют еще один раз. Петров отключается.

г-жа Петрова Лысая певица, вы говорите? Я что-то об этом слышала. Но не припомню, что именно. г-н Иванов Такая пьеса г-жа Петрова Такая, пьеса вы сказали? Ну вот, я же говорила, что слышала г-н Иванов Автор написал её, когда изучал английский язык, заучивая шаблонные фразы г-жа Петрова Не могли бы вы повторить? г-н Иванов Поезд отправляется с третьего пути. г-жа Петрова Счастливого вам пути! г-жа Иванова Секундочку, а где мои реплики? г-н Иванов В каждой сцене используются слова на определенную тематику, как в разговорнике г-жа Петрова Но я больше люблю красные двухэтажные автобусы, чем поезда г-жа Иванова А я красные арбузы г-н Иванов Кому арбуз, а кому и свиной хрящик

Петров возвращается. Хотя он никуда и не уходил.

г-н Петров Я арбузы не люблю, а про свиней лучше вообще промолчу Откусывает огромный кусок арбуза. Раз уж я обещал рассказать про свиней, то слушайте. Я пьян как свинья. г-жа Иванова Люди сыплют цитатами, пословицами и поговорками, а сами лысы, как певицы. г-н Иванов Не понимаю г-жа Петрова В пьесе все не понимают друг друга г-н Иванов Напротив - там никто никого не понимает г-жа Иванова Всё понятно. Но не могли бы вы повторить? г-н Иванов А я говорю - все г-жа Петрова А я - никто г-н Иванов Хотя раньше я думал иначе г-жа Петрова И я г-н Петров Повторение - мать учения. Повторяю. Повторение - мать учения. Повторяю. Поезд отходит через пять... г-н Иванов Четыре... г-жа Иванова Три... г-жа Петрова Два... г-н Петров Один... г-н Иванов Пускай отходит. Переверните пока что кассету на другую сторону

Поют хором. Опять от меня сбежала последняя электричка

Сцена четвертая. Те же, но без Ивановых и Петровых. Зато с Илоной Давыдовой и Юнной Мориц. Часы бьют тревогу.

Илона Давыдова Так  можно ли считать лысую певицу абсурдом? Юнна Мориц Считайте! До трёх. Максимум - до половины четвертого.