Птица малая. Дети Бога

Джон Кандотти родился в Штатах  – среди прямых улиц и прямоугольных коробок-домов; Чикаго никак не мог подготовить его к римским реалиям. Хуже всего бывали моменты, когда он уже видел крышу здания, куда ему хотелось попасть, однако улица, по которой он шел, начинала загибаться в другую сторону, приводя его на очередную очаровательную пьяццу с прекрасным фонтаном на ней, открывавшую перед ним новый, невесть куда ведущий переулок. Стоило только выйти на улицу – и Рим принимался ловить его и обманывать своими холмами, бесконечными переплетениями кривых улочек, пропахших кошачьей мочой и томатным соусом. Он не любил плутать и постоянно путался в этом лабиринте. Он не  любил опаздывать и постоянно опаздывал. И первые пять минут после любой встречи Джон всегда извинялся за опоздание, а римские знакомые уверяли его в том, что этот факт их не смущает.

Винченцо Джулиани был человеком терпеливым. Иначе невозможно преуспевать в Риме, где время измеряется не веками, но тысячелетиями, где терпение и дальновидность всегда являлись характерной чертой политической жизни. Город этот наделил собственным именем силу терпения – Romanità. Romanità исключает эмоции, спешку, сомнения. Romanità ждет, считает мгновения и действует со всей беспощадностью в нужную минуту. Romanità зиждется на абсолютной уверенности в конечном успехе и  возникает из единственного принципа: Cunctando regitur mundus (Промедление правит миром).

Как наглядно демонстрируют текущие события, война не угасла под
ярким и жизнерадостным солнцем международной торговли, возможно, потому, что война сама по себе так восхитительно прибыльна. Никто никогда не разорялся, продавая оружие разгневанным людям, и человеческий гений массового убийства никуда не делся. Мы – вид, эволюция которого характеризовалась переходом от удобной добычи к сверххищнику. Не нужно многого, чтобы заставить нас бояться, и для слишком многих из нас это короткий шаг от страха
к ярости.

Есть такая древняя иудейская притча, которая говорит, что вначале Бог был повсюду и во всем, был всем. Но для того, чтобы сотворить мир, ему пришлось уйти из части Вселенной, чтобы могло существовать что-то кроме Него Самого. Поэтому Он вдохнул внутрь себя часть себя самого, и Творение существует там,
откуда он ушел.

– То есть Бог уходит? – Джон рассердился там, где Эмилио был безутешен. – Покидает творение? Теперь вы самостоятельны, мартышки. Удачи!

– Нет. Он следит за нами. Радуется. Плачет. Наблюдает за нравственной драмой человеческой жизни и придает ей смысл тем, что страстно заботится о нас и помнит нас.

— Объясните мне эту вашу мессу!..
— Представьте Звезду Давида, — тихо сказал он затем. — Два треугольника, один острием вниз, другой — вверх. По-моему, это мощный образ: божество простирается вниз, человечество тянется кверху. А в центре — пересечение, где встречаются божество и человек. Месса происходит именно в этом пространстве... Я понимаю это как место, где смыкаются божество и человек. И, возможно, как обещание. Что Господь придет к нам, если мы потянемся к Нему, что мы и наши самые простые человеческие действия — вроде поедания хлеба и пития вина — могут преобразиться и стать священными.

– Есть такая древняя иудейская притча, которая говорит, что вначале Бог был повсюду и во всем, был всем. Но для того, чтобы сотворить мир, ему пришлось уйти из части Вселенной, чтобы могло существовать что-то кроме Него Самого. Поэтому Он вдохнул внутрь себя часть себя самого, и Творение существует там, откуда он ушел.
– То есть Бог уходит? – Джон рассердился там, где Эмилио был безутешен. – Покидает творение? Теперь вы самостоятельны, мартышки. Удачи!
– Нет. Он следит за нами. Радуется. Плачет. Наблюдает за нравственной драмой человеческой жизни и придает ей смысл тем, что страстно заботится о нас и помнит нас.
– Евангелие от Матфея, глава десятая, стих двадцать девятый, – негромко произнес Винченцо Джулиани. – «Не две ли малые птицы продаются за один ассарий. И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего».
– Однако воробьи все падают, – промолвил Фелипе.