All Quiet on the Western Front

"Спокойно спи под грохот канонад."

...меня из них никто не обижал...

...вот так мы, едва держась на ногах, шагаем вперед, а в наши изрешеченные, продырявленные души мучительно навязчиво вбуравливается образ бурой земли с маслянистым солнцем и дергающимися и мертвыми солдатами, которые там лежат, будто так и надо, хватают нас за ноги и кричат, когда мы перепрыгиваем через них.

Раньше нашего брата ещё привязывали к колоде, но теперь привязывать запрещено. Иногда с нами уже обращаются, как с людьми.

В течении десяти недель мы проходили военное обучение, и за это время нас успели перевоспитать более основательно, чем за десять школьных лет. Нам внушали, что начищенная пуговица важнее, чем целых четыре тома Шопенгауэра. Мы убедились – сначала с удивлением, затем с горечью и наконец с равнодушием –в том, что здесь все решает, как видно, не разум, а сапожная щетка, не мысль, а заведенный некогда распорядок, не свобода, а муштра.

В нас больше нет беспечности, мы до ужаса равнодушны.

Я так одинок и так разучился ожидать чего-либо от жизни, что могу без боязни смотреть им (пулям) навстречу.

- Ну пусть не один, пусть двадцать - тридцать человек во всем мире сказали бы "нет", - может быть тогда её (войны) всё же не было бы?

• Пожалуй что так. Но ведь они-то как раз хотели, чтоб она была.

...eine Kriegserklärung solle eine Art Volksfest werden mit Eintrittskarten und Musik wie bei Stiergefechten. Dann müßten in der Arena die Minister und Generäle der beiden Länder in Badehosen, mit Knüppeln bewaffnet, aufeinander losgehen.
Wer übrigbliebe, dessen Land hätte gesiegt. Das wäre einfacher und besser als hier, wo die falschen Leute sich bekämpfen.

– Ja, so denken sie, so denken sie, die hunderttausend Kantoreks! Eiserne Jugend. Jugend! Wir sind alle nicht mehr als zwanzig Jahre. Aber jung? Jugend? Das ist lange her.
Wir sind alte Leute.

- Война загубила нас для всего.
Он прав. Мы уже не молодёжь. Уже не хотим штурмовать мир. Мы беглецы. Бежим от себя. От своей жизни.

Она молчит. Потом медленно спрашивает:

• Можешь поклясться?
• Да.
• Всем, что тебе свято?

Если бы ты полагался только на свой слух, от тебя давно бы ничего не осталось, кроме разбросанных во все стороны кусков мяса. Нет, это было другое, то, похожее на ясновидение, чутье, которое есть у всех нас; это оно вдруг заставляет солдата падать ничком и спасает его от смерти, хотя он и не знает, как это происходит. Если бы не это чутье, от Фландрии до Вогезов давно бы уже не было ни одного живого человека.

Яке ж безглуздя все те, що написано, зроблено, передумано людством, коли можливі такі речі! Яке ж усе брехиве і нікчемне, коли тисячолітня цивілізація не змогла запобігти тому, щоб пролилися ці річки крові, коли вона допустила існування сотен тисяч таких катівень.

Ми обпеклись на фактах, ми розрізняємо речі, як гендлярі, й розуміємо необхідність, як різники. Ми вже не безжурні, ми страшенно байдужі. Можливо, ми зостанемося живі, але чи будемо насправді жити?