The Road Back

Людвиг, я больше не могу. Я тоже больше не могу. Что мне здесь делать? Мы все здесь чужие. Оторванные от корней, сожженные, бесконечно усталые… Почему ты ушел один?

Это не всеобщая история, а история войн. Где имена великих мыслителей, физиков, медиков, изыскателей, ученых? Где описание великих боев, в которых мужи эти бились за благо человечества? Где изложение их мыслей, их деяний, ставивших их перед большими опасностями, чем всех полководцев вместе взятых? Где имена тех, кто шел за свои убеждения на пытки, кого жгли на кострах и заточали в подземелья? Я тщетно ищу их. Зато всякий хотя бы самый ничтожный поход описан обстоятельно, подробно.

Все пошло прахом – товарищеское единение изрешечено пулеметом, солдаты стреляют в солдат, товарищи в товарищей, все кончено, все кончено…

Удивительно, как даже обыкновенное платье меняет человека! Что ж сказать о солдатской шинели!

Впрочем, таковы они все: требуют, чтобы мы были героями, но о вшах не хотят ничего знать.

Слова оратора плещут через наши головы, все куда-то мимо, мимо... Они родятся и умирают, но нас они не трогают, не увлекают, не встряхивают, они только плещут и плещут.

Кругом в шелку и бархате, а в постели все едино.

... помолвка — ведь это еще далеко не женитьба.

Один год войны наслаивался на другой, один год безнадежности присоединялся к другому, и когда мы подсчитывали эти месяцы и годы, мы не знали, чему больше изумляться: тому ли, что уже столько или что всего-навсего столько времени прошло. А с тех пор как мы знаем, что мир не за горами, каждый час кажется в тысячу раз тяжелее, и каждая минута в огне тянется едва ли не мучительнее и дольше, чем вся война.

— Ну вот: стоит только юбке вмешаться, и всей дружбе конец. Помяните мое слово!
— Ерунда! говорит сапер и протягивает Вилли сигарету. — Бабы — это полжизни. Только всему своё время.

— Я думаю, Георг, что мы больны. Война еще слишком глубоко сидит в нас.
Рахе кивает:
— Мы от нее никогда не избавимся.
— Избавимся, — говорит Людвиг, — иначе все было бы напрасно.

... к хорошему солдаты всегда относятся с недоверием, и правильней с самого начала рассчитывать на худшее.

Раньше я бы, конечно, не позволил себе смеяться над отцом. Но почтение к старшим испарилось в окопах. Там все были равны.

... иная девица, сидя за столиком, кажется грациозной ланью, а танцует как беременная слониха.

... как хорошо было бы, будь все как следует.

Я пытаюсь его утешить. Но он глядит в сторону. Мои слова его не убеждают, но мне они приносят облегчение. Ведь так всегда бывает, когда утешаешь.

Что мне сказать? Если шрапнель попадет в голову ротмистра, то ротмистр точно также испустит дух, как и всякий смертный.

Своим движением вперед мир обязан лишь плохим ученикам.