Flotsam

... Они были одни в кабине, пологой дугой поднимавшейся всё выше, а потом скользнувшей влево, перейдя на спуск, – и вдруг им почудилось, будто это вовсе и не кабина, будто они сидят в каком-то бесшумном аэроплане, а под ними медленно поворачивается Земля, будто они уже и не принадлежат ей больше, а сидят в этом призрачном самолёте, для которого нигде больше не осталось посадочной площадки, парят над тысячью отечеств, над тысячами освещённых домов и комнат. До самого горизонта мерцает приветливый вечерний свет, в квартирах под крышами зажжены люстры, такие манящие и такие чужие… Они парят над всем этим во мраке полной безродности, и всё, что они могут зажечь, – это только безутешный и негасимый огонёк тоски по родине…

- Ее нельзя было отвезти в клинику? - спросила какая-то тощая женщина с шеей, словно у индюка.

• Нет, - ответил Марилл. - Мы бы это сделали.
• А теперь она останется здесь, всю ночь! Рядом с мертвецом никто не сможет заснуть.
• Ну, тогда бодрствуйте, бабуся, - ответил Марилл.
• Я не бабуся.
• Это видно.

• А кто приведет комнату в порядок? Ведь этот запах никогда не выветрится. Вы бы лучше использовали комнату номер десять, на той стороне.
• Посмотрите, - сказал Марилл, обращаясь к Рут. - Эта женщина умерла. А она была нужна ребенку, и мужу, наверное, тоже. А вот эта бесплодная доска живет. И будет жить назло своим современникам, по всей вероятности, до глубокой старости. Это одна из загадок, на которую нельзя получить ответа.
• Все злое - более твердое, оно дольше выдерживает, - мрачно ответила Рут.

• Вы это уже знаете? Откуда?
• В наше время это легко понять

- В двадцать один год я лежал в лазарете. Там я кое-чему научился. Хочешь знать, чему?

• Да. - Прекрасно. - Штайнер затянулся сигаретой. - У меня не было ничего особенного. Мне прострелило мякоть. Рана не доставляла мне сильных болей. Но рядом лежал мой товарищ. Не чей-нибудь товарищ. Мо товарищ. Осколок бомбы разворотил ему живот. Он лежал рядом и кричал. Морфия не было, понимаешь? Не хватало даже для офицеров. На второй день он так охрип, что мог только стонать. Умолял прикончить его. Я сделал бы это; если бы знал как. На третий день, в обед, нам неожиданно дали гороховый суп. Густой довоенный суп со шпиком. До этого мы получали какую-то похлебку, похожую на помои. Мы набросились на суп. Были страшно голодны. И когда я жрал, словно изголодавшееся животное, с наслаждением жрал, забыв обо всем, я видел поверх миски с супом лицо моего товарища, его потрескавшиеся, запекшиеся губы, и понимал, что он умирает в мучениях; через два часа он скончался, а я жрал, и суп казался мне таким вкусным, как никогда в жизни.

• Вы все были страшно голодны, - высказал предположение Керн.
• Нет, не поэтому. Тут другая причина. А именно та, что рядом с тобой может подохнуть человек, а ты ничего не почувствуешь. Сострадание - да, но никакой боли. Твое брюхо в порядке - вот в чем дело! В метре от тебя в криках и мучениях умирает человек, а ты ничего не чувствуешь. В этом и заключается бедствие мира! Запомни это, мальчик. Поэтому мир так быстро катится назад, и так медленно движется вперёд.

— Нет вида на жительство? Нет визы? Нет разрешения работать?— Привратник торжественно поднял руку. — Тогда ты получишь даже место в центральной ложе первого яруса, с полным обзором сонмов небесных ангелов.
— Это было бы неплохо,— сказал Мориц,— особенно при моей любви к театру. Но теперь я скажу вам еще одну вещь, и она испортит все. Откровенно говоря, я удивляюсь: почему вы не вывешиваете где-нибудь сзади объявлений о том, что нам сюда вход закрыт. В общем — я еврей. К тому же лишенный гражданских прав и высланный из Германии. Живу годами на нелегальном положении.
Привратник воздел обе руки.
— Еврей? Лишенный гражданских прав? Годами живущий на нелегальном положении? Тогда мы дадим тебе двух ангелов для личного обслуживания и фанфариста в придачу. — Он крикнул в открытые ворота: — Позвать ангела всех безродных! — Тут же к папаше Морицу подошло высокое существо в голубом одеянии и с лицом всех матерей на земле. — Позвать ангела всех страдальцев! — снова крикнул привратник, и другое существо в белом одеянии, несшее на плече кувшин, наполненный слезами, встало с другой стороны.
— Одну секундочку, — обратился Мориц к привратнику. — Скажите, сударь, а вы уверены, что там за воротами нет...
— Не беспокойтесь. Наши концентрационные лагеря расположены ниже.
Оба ангела взяли папашу Морица за руки и бережно повели старого путника, ветерана эмигрантов, через ворота.

Он продал свое пальто, чемодан и остатки подарков Потцлоха. Затем были проданы вещи Рут — кольцо матери, платья и узкий золотой браслет. Оба не очень печалились по поводу этих утрат — ведь они жили в Париже, и этого было достаточно. Была надежда на будущее, и было чувство безопасности. В Париже, городе, давшем приют всем эмигрантам двадцатого века, царил дух терпимости. Здесь можно было умереть с голоду, но людей преследовали ровно настолько, насколько это было абсолютно необходимо. И этим стоило дорожить.

Зеленоватое небо за окном постепенно обесцветилось и потемнело.
— Было больно сегодня, Люси? — спросил Брозе.
— Не очень. Но я страшно устала. Как-то изнутри.
Брозе провел ладонью по ее волосам. В лучах световой рекламы аперитива «Дюбонне» они отсвечивали медным блеском.
— Скоро ты встанешь. Она повернула голову.
— Что же со мной, Отто? Никогда ничего подобного у меня не было. Уже столько месяцев...
— Какое-то заболевание. Ничего страшного. Женщины часто болеют.
— А мне кажется, я уже никогда не выздоровею, — сказала она с какой-то внезапной безнадежностью.
Вечер за окном полз по крышам. Брозе сидел неподвижно, голова все еще была откинута на спинку кровати. В последних отсветах сумерек его лицо, такое озабоченное и испуганное днем, просветлело и успокоилось.
— Если бы только я не была такой обузой для тебя, Отто.
— Я люблю тебя, Люси, — тихо сказал он, не меняя позы.
— Больную женщину любить нельзя.
— Больную женщину любят вдвойне: она и женщина, и ребенок.
— Но я ведь ни то ни другое! — ее голос стал каким-то сдавленным и совсем тихим. — Я тебе даже не жена! Даже этого ты не имеешь от меня. Я только обуза, больше ничего.
— У меня есть твои волосы, — сказал Брозе. — Мои любимые волосы! — Он наклонился к ней и поцеловал ее волосы. — У меня есть твои глаза. — Он поцеловал ее глаза. — Твои руки. — Ой поцеловал ее руки. — И у меня есть ты. Твоя любовь. Или ты больше не любишь меня?
Он приблизил свое лицо вплотную к ее лицу.
— Ты больше не любишь меня? — спросил он.
— Отто... — слабо проговорила она и положила его руку себе на грудь.
— Ты больше не любишь меня?— тихо повторил он. — Скажи прямо! Я могу понять, что можно разлюбить бездеятельного мужа, неспособного заработать хоть что-нибудь. Только скажи это сразу, любимая моя! Единственная!..— угрожающе сказал он, разглядывая се осунувшееся лицо.
Теперь ее слезы потекли легко, а голос зазвучал мягко и молодо.
— Неужели ты все еще любишь меня, Отто? — спросила она с улыбкой, от которой сердце его сжалось.
— Разве я должен повторять это тебе каждый вечер? Я люблю тебя так, что ревную к постели, па которой ты лежишь. Ты должна быть вся во мне, в моем сердце, в моей крови!
Он отодвинулся, улыбнулся, чтобы она увидела это, и снова наклонился над ней. Он действительно любил ее, больше у него ничего не было, и все-таки, целуя ее, часто испытывал необъяснимое отвращение. Он ненавидел себя за это, но он знал, чем она больна, а его здоровое тело было просто сильнее его. Теперь же, в мягком и теплом свете электрической рекламы этот вечер казался возвратом к давно минувшим годам, все унеслось за пределы темной власти недуга, остался теплый и утешительный отблеск молодости, как этот красный свет, озарявший крыши напротив.
— Люси, — пробормотал он.
Она поцеловала его влажными губами и замерла. На какое-то время она забыла про свое измученное тело, в котором крохотными, призраками хищно и бесшумно хозяйничали раковые клетки. Невидимая смерть вцепилась в матку и яичники и они, как истлевший уголь, распадались, превращаясь в серый бесформенный пепел.

Керн заметил, что помимо чиновников в форме за
окошками сидели хорошенькие, нарядно одетые девушки; на большинстве были светлые блузки с нарукавниками из черного сатина. Как странно, подумал Керн, эти девушки хотят предохранить свои блузки от малейшего загрязнения, в то время как перед ними толпятся сотни людей, чья жизнь уже совсем потонула в грязи.
У одного окошка Керн заметил мужчину с приятным, одухотворенным лицом. Его бумаги были, судя по всему, в порядке. Девушка за окошком взяла их и, задав несколько вопросов, принялась писать. Мужчина застыл в неподвижном ожидании, и вдруг его лоб покрылся испариной. Большое помещение не отапливалось, а на просителе был тонкий летний костюм; но пот выступал у него из всех пор, лицо стало мокрым и блестящим, светлые капли стекали по лбу и щекам. Он стоял не шевелясь, положив руки на подставку у окошка, с предупредительным и даже не униженным выражением лица, готовьщ отвечать на вопросы. И хотя его ходатайство было удовлетворено тут же при нем, он казался воплощением смертельного страха, будто его поджаривали на каком-то невидимом вертеле бессердечия. Если бы он кричал, жаловался или клянчил, это было бы еще не так страшно, подумал Керн. Но он держался вежливо, достойно и собранно, и только пот, выступавший из пор, захлестнул и подавил его волю, и казалось, — человек тонет в самом себе. То был первородный, неодолимый страх, прорвавший все внутренние плотины человеческого достоинства.
Девушка подала мужчине оформленный документ, сказав при этом несколько приветливых слов. Он поблагодарил на безукоризненном французском языке и быстро отошел от окошка. Дойдя до дверей, он развернул бумагу — видимо, ему не терпелось узнать, что в ней проставлено. И хотя он увидел всего лишь синеватый штамп и несколько дат, ему показалось, что в голый и мрачный зал префектуры внезапно ворвался светлый май и оглушительно защелкали тысячи соловьев свободы.

Гольдбах спокойно сидел в кресле, ожидая боли и удивляясь, что она не приходит. Он испытывал какую-то ни с чем не сравнимую притупленность всех чувств. Знакомое ощущение — так бывало в тревожные минуты перед сном, когда он принимал слишком большую дозу брома.
Он просидел долго, не шевелясь и разглядывая свои руки; они лежали на коленях, словно белые, мертвые животные; бесчувственные подводные существа с пятью вялыми щупальцами. Они не принадлежали ему. Да и он сам уже не принадлежал себе, а превратился в тело какого-то другого человека, чьи глаза обращены внутрь в недвижном созерцании собственной прострации, время от времени пронизываемой внутренней дрожью.
Наконец он встал и вернулся в свою комнату. Здесь он посмотрел на галстуки, разбросанные на столе. Взяв ножницы, машинально принялся разрезать эти пестрые лоскутки, полоску за полоской. Отрезанные куски он не бросал на пол, а педантично подбирал левой рукой и укладывал на столе кучку разноцветного тряпья. Вдруг он понял, что совершенно автоматически занимается какой-то ерундой, отложил ножницы в сторону и тут же забыл о галстуках. Пройдя на негнущихся ногах по комнате, он примостился в углу на полу. Так он сидел, то и дело потирая руки, как глубокий старик, усталый и озябший, у которого уже нет сил, чтобы как следует согреться.

По вечерам, когда он уставал от занятий языком, вор обучал его искусству делать отмычки из проволоки и объяснял, как утихомирить сторожевого пса. Он рассказывал также о сроках созревания всех полевых плодов и о том, как незаметно забраться в копну сена, чтобы хорошенько выспаться. Растратчику удалось протащить в тюрьму несколько номеров журнала «Элегантный мир». У них только и было чтива что Библия да этот журнал. Из него они и черпали подробные сведения об этикете дипломатических приемов, узнали, в каких случаях вдевать в петлицу фрака красную или белую гвоздику. В одном вопросе вор ни за что не давал себя переубедить: он решительно утверждал, что к фраку полагается только черная бабочка, и ссылался на пример множества кельнеров, которых видел в различных кафе и ресторанах.