Цитаты из книги A Moveable Feast

“Париж никогда не кончается, и каждый, кто там жил, помнит его по-своему.”

“Я еще не забыл, сколько раз я не мог дочитать «Войну и мир» до конца, пока мне не попался перевод Констанс Гарнетт. — Говорят, его можно сделать еще лучше, — сказал Ивен. — Я тоже так думаю, хоть и не знаю русского. Но переводы мы с вами знаем. И все равно, это чертовски сильный роман, по-моему, величайший на свете, и его можно перечитывать без конца.”

“В некоторых людях порок виден так же, как в призовой лошади-порода. В них есть достоинство твердого шанкра.”

“Порой приходится немало вытерпеть, прежде чем начнешь критически отзываться о своих близких или родных жены; с плохими же художниками дело обстоит проще, потому что они, в отличие от близких, не могут сделать ничего страшного и ранить в самое больное место. Плохих художников просто не надо смотреть. Но даже когда вы научитесь не смотреть на близких, и не слышать их, и не отвечать на их письма, все равно у них останется немало способов причинять зло.”

“Голод хорошо дисциплинирует и многому учит.”

Это был рассказ о возвращении с войны, но война в нем не упоминалась.

Я посмотрел на нее и меня охватило беспокойство и волнение. Мне захотелось описать её в этом рассказе или в каком-нибудь другом, но она села так, чтобы ей было удобно наблюдать за улицей и входом в кафе, и я понял, что она кого-то ждет. <...> Я увидел тебя, красавица, и теперь ты принадлежишь мне, кого бы ты не ждала, даже если я никогда тебя больше не увижу, думал я. Ты принадлежишь мне, и весь Париж принадлежит мне, а я принадлежу этому блокноту и карандашу.

Она стала походить на римского императора, и это чудесно, если любишь, чтобы женщина была похожа на римского императора.

Он любил произведения своих друзей — эта преданность прекрасна, но суждения искажает катастрофически.

- Вы должны читать лишь то, что по-настоящему хорошо или откровенно никуда не годится.

... Это было столь же бестактно, как в разговоре с одним генералом лестно отозваться о другом. Допустив такой промах однажды, вы больше никогда его не повторите. Зато, разговаривая с генералом, разрешается упоминать о том генерале, над которым он однажды одержал верх. Генерал, с которым вы разговариваете, будет восхвалять того генерала и с удовольствием вспоминать подробности того, как он его разбил.

Мне начинала надоедать эта литературная жизнь — если это была литературная жизнь, — и мне не хватало ощущения проделанной работы, и на меня уже напала смертная тоска, которая наваливается в конце каждого напрасно прожитого дня.

От злости я разжаловал его из Скотта в Фицджеральда.

— Нет. Ему не надо играть. Ему незачем играть, раз он умеет писать такие стихи.

Он был больше похож на гуляку с Бродвея девяностых годов, чем на замечательного художника.

Есть так много разновидностей голода. Весной их еще больше. Но теперь это уже позади. Воспоминания — тоже голод.

— И теперь у нас будут книги, какие мы только захотим, и мы станем брать их с собой, когда куда-нибудь поедем.

— Вот кто вы такие! И все вы такие! — сказала мисс Стайн. — Вся молодежь, побывавшая на войне. Вы — потерянное поколение.

Однако она не любила править рукописи и работать над тем, чтобы сделать их читабельными, хотя для того, чтобы о ней говорили, ей необходимо было печататься;

В этом номере я, кроме того, научился еще одному: не думать, о чем я пишу, с той минуты, как прекращал работу, и до той минуты, пока на следующий день не начинал писать снова. Таким образом, мое подсознание продолжало работать над рассказом — но при этом я мог слушать других, все примечать, узнавать что-то новое, а чтобы отогнать мысли о работе — читать.