Отлично поет товарищ прозаик!

Сумрачный рассвет уходил, он рассеивался, и надо было догнать его, ухватиться за него, не пустить, надо было спрятаться в нём от надвигающегося дня.

Он не знал, куда деть себя до конца дня, а потом – куда деть себя до утра, и опять до конца дня, и до конца жизни.

Да, вот это главное; люди ходят по земле. Одни и те же люди, только с поправкой на время и обстоятельства. И если понять это и крепко запомнить на всю жизнь, то не будет на земле ни смерти, ни страха.

А под утро за окном медленно поплыл снег. Он падал бесшумно и устало, как будто не являлся впервые, а возвращался на эту землю. Возвращался мудрый и умиротворённый, пройдя долгий путь, неся в себе некую разгадку и успокоение людям...

В то утро я проснулась и увидела, что деревья пожелтели вдруг за одну ночь, как седеет за одну ночь человек, переживший тяжкое горе.

Ощущение сна – сильная рыбина, бьющаяся одновременно и в глубине организма, и в кончиках пальцев, и в тонкой коже на висках.

Что, что я могла им рассказать, когда во мне роилось столько смутных разрозненных слов и я была бессильна перед их полчищем? Я и сейчас порой прихожу в отчаяние, когда туча слов, словно рой пчёл, налетает на меня и я должна выбрать несколько, сложить их в порядок, вывести на бумаге – приблизительный подстрочник страстно мычащей души.

Осенний дождь долго приготовлял свои ударные инструменты: вначале, робко запинаясь, шуршали метёлки, пробормотал что-то маленький барабан, потом заторопился, зачастил и ухнул наконец ливень, гулко ударившись о крыши, о листья чинар... Грохнули где-то литавры осени, запели водосточные трубы, ветер разом стих, и тёмные дворы, одетые певучим дождём, вздохнули мокрою землёй.

Я вообще далека от мысли, что искусство способно вдруг раз и навсегда перевернуть человеческую душу. Скорее оно каплей точит многовековой камень зла, который тащит на своём горбу человечество.

Школьные годы, музыкальное отрочество – солнечные полосы на жёлтом паркете, торжественная, одухотворённая, надраенная до блеска моя детская тоска...