Отлично поет товарищ прозаик!

Сумрачный рассвет уходил, он рассеивался, и надо было догнать его, ухватиться за него, не пустить, надо было спрятаться в нём от надвигающегося дня.

Он не знал, куда деть себя до конца дня, а потом – куда деть себя до утра, и опять до конца дня, и до конца жизни.

Да, вот это главное; люди ходят по земле. Одни и те же люди, только с поправкой на время и обстоятельства. И если понять это и крепко запомнить на всю жизнь, то не будет на земле ни смерти, ни страха.

А под утро за окном медленно поплыл снег. Он падал бесшумно и устало, как будто не являлся впервые, а возвращался на эту землю. Возвращался мудрый и умиротворённый, пройдя долгий путь, неся в себе некую разгадку и успокоение людям...

В то утро я проснулась и увидела, что деревья пожелтели вдруг за одну ночь, как седеет за одну ночь человек, переживший тяжкое горе.

Ощущение сна – сильная рыбина, бьющаяся одновременно и в глубине организма, и в кончиках пальцев, и в тонкой коже на висках.

Что, что я могла им рассказать, когда во мне роилось столько смутных разрозненных слов и я была бессильна перед их полчищем? Я и сейчас порой прихожу в отчаяние, когда туча слов, словно рой пчёл, налетает на меня и я должна выбрать несколько, сложить их в порядок, вывести на бумаге – приблизительный подстрочник страстно мычащей души.

Осенний дождь долго приготовлял свои ударные инструменты: вначале, робко запинаясь, шуршали метёлки, пробормотал что-то маленький барабан, потом заторопился, зачастил и ухнул наконец ливень, гулко ударившись о крыши, о листья чинар... Грохнули где-то литавры осени, запели водосточные трубы, ветер разом стих, и тёмные дворы, одетые певучим дождём, вздохнули мокрою землёй.

Я вообще далека от мысли, что искусство способно вдруг раз и навсегда перевернуть человеческую душу. Скорее оно каплей точит многовековой камень зла, который тащит на своём горбу человечество.

Школьные годы, музыкальное отрочество – солнечные полосы на жёлтом паркете, торжественная, одухотворённая, надраенная до блеска моя детская тоска...

С годами глубже заглядываешь в себя, и настанет день - не отшатнёшься от гиблой пропасти вины. Не отшатнёшься от края, а пристально вглядишься в каждый камень этой вины, и маленький, и большой; и эту тяжкую кладь, от которой ломится и стонет душа, понесёшь до конца, не сбрасывая ни крошки, лишь иногда молча жалуясь себе дрожащим горлом в размытую мглу бессонной ночи...

Сейчас трудно вспомнить; сейчас я, как собака-ищейка, иду по следу полузабытых соображений, полузаглохших чувств. И, как собака, останавливаюсь, наткнувшись на еле различимый, почти выветрившийся запах отошедшего.

Вспугнутые ветерком листья о чём-то суетливо лопотали, тщетно пытаясь спрятать редкие солнечные блики.

Шёпот его – нечто осязаемое, нечто мягкое и тёплое, как живой воробей.

Нервная, издёрганная женщина... Чуть что – плачет. А город менять не хочет. «Как выйду на Неву...», — говорит, и опять в слёзы... Единственная мечта в жизни – подработать и сделать толще стенки. В этом что-то есть, а?

Я предупреждал тебя, ты ударишься головой о звёзды, и тогда я ни за что не отвечаю!

Снег прекратился, но небо оставалось угрюмым и было похоже на старую шинель, тяжёлую и плохо греющую, которой накрылся хворающий зимой город.

Сегодня, в связи с погодой, наверное, у меня разболелось одиночество. Но это чепуха, старые раны всегда ноют в непогоду...

Ей было скучно и тяжело – в общем-то, её всегдашнее состояние.

-Тогда по морде! - посоветовала мать.
-Я не могу по морде, - сказал он.
-Почему?
-Морда глазами смотрит