По выбранным местам
«Скупая правда интересней, да и нужнее людям, но сложное понятней им. Коллективная память не терпит рядом с Чапаевым пустоты – разве что с большой буквы»
(С. 131).
«…Никакого нон-фикшн не бывает: при всех стараниях держаться фактов, неизбежен тот или иной их отбор, упорядочение, постановка в ту или иную связь, некий субъективный перекос»
(С. 155).
Александр Жолковский – человек научного склада ума. Это даже не профессиональная деформация, а скорее стиль жизни. Одновременно он чрезвычайно остроумен и изящен в творчестве, в то числе и в своих воспоминаниях, что вообще-то у мемуаристов не так уж часто встречается, особенно по отношению к «себе любимому» (в частности, автор нелицеприятно оценивает опубликованные «вычищенные» мемуары покойного А. Чудакова). Жолковский смотрит на всё с долей иронии, в том числе и на собственные удачи/провалы. В своё время, когда возникла шумиха вокруг пространной биографии Пастернака, мне рекомендовала его книги одна бывшая студентка Жолковского, восторженная поклонница таланта Александра Константиновича. Тогда не получилось по причине стойкого недоверия к вкусу советчицы. Моё непосредственное знакомство с Жолковским началось с его научных трудов в сборнике «Блуждающие сны», но знатоком, а тем более поклонником и, главное, сторонником постструктурализма, деконструкции и т.п. я не являюсь, а потому не могу разделить целый ряд авторских гипотез. В целом меня не увлекли «НРЗБ» и «Напрасные совершенства…». Тут кстати тоже имел место быть один восторженный отзыв из другого источника, может быть причина отторжения в этом… Рассматриваемый здесь сборник – плод компиляции старых (занимательных и немного грустных, порой – едких) и включения более новых произведений Жолковского, где в единое целое сливается научное и художественное. Тут, конечно, виньетки вне конкуренции! В таком соединении несовместимого скрыто много увлекательных творческих возможностей. Если коротко, то академическое и вымышленное у Жолковского взаимно дополняют друг друга и придают книге философскую глубину обобщения. Но это наступает в финале, после рассказа, а затем анализа той или иной ситуации, личности, фразы и т.п. Думается, что подобное способны будут оценить не только филологи: кстати, большинству учёных, особенно отечественных, наверное, не понравилось или не понравится: уж слишком часто не в бровь, а в глаз. Поражает откровенность автора. Действительно, при наличии некоторой доли секретности (вместо имён одиозных героев стоят только инициалы) «Выбранные места» демонстрируют удивительную, порой шокирующую, правду о жизни Жолковского, причём в интимных (во всех смыслах этого слова) аспектах. Даже сам факт наличия той или иной жены (у автора их было три, сейчас – четвёртая, если я не путаю) в тот или иной промежуток жизни непотополяемого профессора вызывает иногда не то чтобы пуританское осуждение, но некую оторопь. Не считая, как говорится, брызгов… Но вот «такое дерево», говоря поэтическим языком…
«Вечно все как-то не так, вернее, так, да не так. В основном это мелочи, но они идут косяком, и подрывают незыблемость сущего»
(С. 154).
Интересны авторские наблюдения над научными сообществом СССР и США, их сходство и различие. Бросается в глаза то, что обстановка на Западе свободная в одном, совершенно не свободна в другом. Нет «главных ученых», что было в Союзе и отчасти осталось в РФ, как нет главного университетского здания (главного корпуса), а есть сложный конгломерат разных автономных колледжей. Жолковский справедливо связывает советскую тенденцию со сталинским наследием. Тем не менее, в академической среде США можно кое-что заработать, занимаясь именно наукой (у нас – нет). Конечно, не без сложностей при переходе из одного качества в другое, когда вроде бы ничто кроме научной компетентности конкретной личности не играет роли. Например, случай с женой Наума Коржавина, которой при устройстве на работу не помогла дружба с Ольгой, заведующей кафедрой и по совместительству тогдашней женой Жолковского: «специально созданный комитет» забраковал кандидатку в числе многих претендентов, и место преподавателя так и осталось вакантным на весь год. Думается, это не единичный случай.
«Ну, вумные благоглупости, ну, застольная гуманитария, dinner speeches, ну и что? <…> Или и впрямь есть что-то такое в нашем сомнительном деле, какое-то, что ли, уловление, можно сказать, душ?! И медицина бессильна?»
(С. 186, 187). По стилю книга похожа на прозу С. Довлатова: видимо, экзистенциальная примета одного поколения.
13 понравилось
