Цитаты из книги WIND/PINBALL (UAB)(CD)

О прошлом и настоящем говорят как есть. А говоря о будущем, добавляют "вероятно".

Просыпаясь в чужом доме,я всегда чувствую себя чужой душой,засунутой в чужое тело.

Врать я не очень люблю. Ложь и молчание-два тяжелых греха, которые особенно буйно разрослись в современном человеческом обществе. Мы действительно много лжем-или молчим.

Если есть вход, то есть и выход

В конце концов, написание текста не есть средство самоисцеления - это всего лишь слабая попытка на пути к самоисцелению.

Незадолго до окончания школы я решил вести себя так, чтобы наружу выходило не более половины моих сокровенных мыслей. Зачем я так решил, уже не помню — но выполнял это строго в течение нескольких лет. А потом вдруг обнаружил, что и вовсе разучился выражать словами более половины того, что думаю.

Писать надо для себя...Или, скажем, для цикад.

Всевозможные мечты, всевозможные горести, всевозможные обещания ... Рано или поздно таяло все.

А то, что оставалось от летних снов, мелким ручейком уходило в осенний песок.

Жил когда-то такой деятель,а потом умер.И все.Больше про его жизнь никто ничего не знает.Столько же знают о жуке-плавунце со дна глубокого колодца.

Один раз он сказал:"Я славен своей справедливостью настолько,что шестнадцать схваченных на днях пленниц удавились сами, не дожидаясь палача".

А потом вдруг обнаружил, что добрую половину мыслей вообще не могу выразить словами... в этом смысле меня можно сравнить с холодильником, который не размораживали целый год.

"Да. Герои моих книг — очень одинокие люди. Но y них есть хотя бы их стиль и их стремление выжить. А это много значит. Они не знают, для чего они живут и каковы их цели, но им все-таки приходится жить. Это своего рода стоицизм — выживать только на своей одержимости. Иногда это почти религиозность. Вы можете называть это постмодернистским взглядом — жить бессмысленную жизнь только на своем вкусе, своем стиле. Порой мои читатели бывают поражены таким стоицизмом. Это нелегко, вы знаете."

Рассказывать про людей, которых больше нет, всегда трудно. А про женщин, которые умерли в молодости, еще труднее. Они ведь навсегда остались молодыми… А мы, оставшиеся жить, стареем.

В романе Крысы я бы отметил два положительных момента. Во-первых, там нет сцен секса, а во-вторых, никто не умер. Ни к чему заставлять людей помирать или спать с женщинами – они этим заняты и без того. Такая порода.

Между нашими попытками что-то осознать и действительным осознанием лежит глубокая пропасть. Сколь бы длинная линейка у нас ни была, эту глубину нам не промерить.

В конце концов, написание текста не есть средство самоисцеления – это всего лишь слабая попытка на пути к самоисцелению.