Шум времени

Мне хочется говорить не о себе, а следить за веком, за шумом и прорастанием времени. Память моя враждебна всему личному. Если бы от меня зависело, я бы только морщился, припоминая прошлое. Никогда я не мог понять Толстых и Аксаковых, Багровых внуков, влюбленных в семейственные архивы с эпическими домашними воспоминаниями. Повторяю - память моя не любовна, а враждебна, и работает она не над воспроизведением, а над отстранением прошлого. Разночинцу не нужна память, ему достаточно рассказать о книгах, которые он прочел, - и биография готова. Там, где у счастливых поколений говорит эпос гекзаметрами и хроникой, там у меня стоит знак зияния, и между
мной и веком провал, ров, наполненный шумящим временем, место, отведенное для семьи и домашнего архива. Что хотела сказать семья? Я не знаю. Она была косноязычна от рождения, - а между тем у нее было что сказать. Надо мной и над многими современниками тяготеет косноязычие рождения. Мы учились не говорить, а лепетать - и, лишь прислушиваясь к нарастающему шуму века и выбеленные пеной его гребня, мы обрели язык.

Если мне померещился Константин Леонтьев, орущий извозчика на снежной
улице Васильевского острова, то лишь потому, что из всех русских писателей
он более других склонен орудовать глыбами времени. Он чувствует столетия,
как погоду, и покрикивает на них.
Ему бы крикнуть: "Эх, хорошо, славный у нас век!" - вроде как: "Сухой
выдался денек!" Да не тут-то было! Язык липнет к гортани. Стужа обжигает
горло, и хозяйский окрик по столетию замерзает столбиком ртути.
Оглядываясь на весь девятнадцатый век русской культуры, - разбившийся,
конченный, неповторимый, которого никто не смеет и не должен повторять, я
хочу окликнуть столетие, как устойчивую погоду, и вижу в нем единство
непомерной стужи, спаявшей десятилетия в один денек, в одну ночку, в
глубокую зиму, где страшная государственность, как печь, пышущая льдом.
И в этот зимний период русской истории литература в целом и в общем
представляется мне, как нечто барственное, смущающее меня: с трепетом
приподнимаю пленку вощенной бумаги над зимней шапкой писателя. В этом никто
неповинен и нечего здесь стыдиться. Нельзя зверю стыдиться пушной своей
шкуры. Ночь его опушила. Зима его одела. Литература - зверь. Скорняк - ночь
и зима

Рявкнувший извозчика был В. В. Гиппиус, учитель словесности,
преподававший детям вместо литературы гораздо более интересную науку -
литературную злость. Чего он топорщился перед детьми? Детям ли нужен шип
самолюбия, змеиный свист литературного анекдота?
Я и тогда знал, что около литературы бывают свидетели, как бы домочадцы
ее: ну, хоть бы разные пушкинианцы и пр. Потом узнал некоторых. До чего они
пресны в сравнении с В. В!
От прочих свидетелей литературы, ее понятых, он отличался именно этим
злобным удивлением. У него было звериное отношение к литературе, как к
единственному источнику животного тепла. Он грелся о литературу, терся о нее
шерстью, рыжей щетиной волос и небритых щек. Он был Ромулом, ненавидящим
свою волчицу, и, ненавидя, учил других любить ее.
Придти к В. В. домой почти всегда значило его разбудить. Он спал на
жесткой кабинетной тахте, сжимая старую книжку "Весов" или "Северные Цветы"
"Скорпиона", отравленный Сологубом, уязвленный Брюсовым и во сне помнящий
дикие стихи Случевского "Казнь в Женеве", товарищ Коневского и Добролюбова -
воинственных молодых монахов раннего символизма.
Спячка В. В. была литературным протестом, как бы продолжением программы
старых "Весов" и "Скорпиона". Разбуженный, он топорщился, с недоброй
усмешечкой расспрашивал о том, о другом. Но настоящий его разговор был
простым перебираньем литературных имен и книг, с звериной жадностью, с
бешеной, но благородной завистью.
Он был мнителен и больше всех болезней боялся ангины, болезни, которая
мешает говорить.
Между тем, вся сила его личности заключалась в энергии и артикуляции
его речи. У него было бессознательное влечение к шипящим и свистящим звукам
и "т" в окончании слов. Выражаясь по-ученому, пристрастие к дентальным и
небным.

Даже смерть мне явилась впервые в совершенно
неестественном пышном, парадном виде. Проходил я раз с няней своей и мамой
по улице Мойки мимо шоколадного здания Итальянского посольства. Вдруг - там
двери распахнуты и всех свободно впускают, и пахнет оттуда смолой, ладаном и
чем-то сладким и приятным. Черный бархат глушил вход и стены, обставленные
серебром и тропическими растениями; очень высоко лежал набальзамированный
итальянский посланник. Какое мне было дело до всего этого? Не знаю, но это
были сильные и яркие впечатления, и я ими дорожу по сегодняшний день.

Литературный Фонд по природе
своей был поминальным учреждением: он чтил. У него был точно разработанный
годичный календарь, нечто вроде святцев, праздновались дни смерти и дни
рождения, если не ошибаюсь: Некрасова, Надсона, Плещеева, Гаршина,
Тургенева, Гоголя, Пушкина, Апухтина, Никитина и прочих. Все эти
литературные панихиды были похожи, причем в выборе читаемых произведений
мало считались с авторством покойника.
Начиналось обычно с того, что старик Исай Петрович Вейнберг, настоящий
козел с пледом, читал неизменное: "Бесконечной пеленою развернулось предо
мною, старый друг мой, море".
Затем выходил александрийский актер Самойлов и, бия себя в грудь,
истошным голосом, закатываясь от крика и переходя в зловещий шепот, читал
стихотворение Никитина "Хозяин".
Дальше следовал разговор дам, приятных во всех отношениях, из "Мертвых
душ"; потом "Дедушка Мазай и зайцы" - Некрасова, или "Размышления у
парадного подъезда"; Ведринская щебетала: "Я пришел к тебе с приветом", а в
заключенье играли похоронный марш Шопена.
Это литература.