"— Взять бы хорошую палку… — добродушно проворчала старуха, — да и…"
Вернулась к Аверченко после перерыва, измеряемого десятилетиями (к слову, именно эта аудиокнига пролежала в моих запасах дольше всего). И - ощущения у меня, как у той добродушной старухи... Чем же он меня так очаровывал в моей университетской юности, проходившей в достославные перестроечные времена? Кажется, именно тем, что сейчас меня в книге раздражало: злобой, ничем не прикрытой, хотя, как я думаю, небезосновательной. Собственно, а что следует ждать от сатиры? На то она и сатира - беззубой ей быть не к лицу.
Сейчас в первый раз я горько пожалел, почему мама в свое время не отдала меня в композиторы. То, о чем я хочу сейчас написать, ужасно трудно выразить в словах… Так и подмывает сесть за рояль, с треском опустить руки на клавиши — и все, все как есть, перелить в причудливую вереницу звуков, грозных, тоскующих, жалобных, тихо-стонущих и бурно-проклинающих.
Главная книга в составе сборника - "Дюжина ножей". Я их не пересчитывала, но по ощущениям - больше, не дюжина. Рассказы самые разные, от явно политических, где можно прочитать следующее:
Скажу в защиту революции более того — рождение революции прекрасно, как появление на свет ребенка, его первая бессмысленная улыбка, его первые невнятные слова, трогательно умилительные, когда они произносятся с трудом лепечущим, неуверенным в себе розовым язычком… Но когда ребенку уже четвертый год, а он торчит в той же колыбельке, когда он четвертый год сосет свою всунутую с самого начала в рот ножку, превратившуюся уже в лапу довольно порядочного размера, когда он четвертый год лепечет те же невнятные, невразумительные слова, вроде: «совнархоз», «уеземельком», «совбур» и «реввоенком» — так это уже не умилительный, ласкающий глаз младенец, а, простите меня, довольно порядочный детина, впавший в тихий идиотизм.
до житейских, и вот эти меня-то и раздражали. Такое впечатление, что все проблемы уходят корнями в недостаточно обильное питание. Ух, любят же пожрать персонажи, да все гурманы, как на подбор:
— Пять лет тому назад — как сейчас помню — заказал я у «Альбера» навагу фрит и бифштекс по-гамбургски. Наваги было 4 штуки, — крупная, зажаренная в сухариках, на масле, господа! Понимаете, на сливочном масле, господа. На масле! С одной стороны лежал пышный ворох поджаренной на фритюре петрушки, с другой — половина лимона. Знаете, этакий лимон ярко-желтого цвета и в разрезе посветлее, кисленький такой разрез… Только взять его в руку и подавить над рыбиной… Но я делал так: сначала брал вилку, кусочек хлебца (был черный, был белый, честное слово) и ловко отделял мясистые бока наваги от косточки…
И я бы ничего не имела против: возмущайся на здоровье, бунтуй против несправедливости мира, но как-то всё это топорненько написано... Особенно явным это становится в "Шутке Мецената". Эта часть представляет собой уже не сборник рассказов, а повесть или маленький роман из жизни одной тёплой компании, описание которой, хочешь-не хочешь, а напоминает книгу Анатолий Мариенгоф - Циники . Но в "Циниках" люди живые, а тут - схемы, как для плаката: плохой поэт, пьяница, безвольная женщина и т.д.
— Должен вам сказать, что вы все — смертельно мне надоели. — Меценат! Полечите печень. — Совет неглупый. Только знаешь, Мотылек, какое лучшее лекарство от печени? — Догадываюсь: всех нас разогнать. — Вот видишь, почему я так глупо привязан к вам: вы понимаете меня с полуслова. Другим бы нужно было разжевывать, а вы хватаете все на лету. — Ну, что ж… разгоните нас. А через два-три дня приползете к нам, как угрюмый крокодил с перебитыми лапами, начнете хныкать — и снова все пойдет по-старому. — Ты, Мотылек, циничен, но не глуп. — О, на вашем общем фоне не трудно выделиться. — Цинизмом? — Умом.
Цинично, неглупо, не цепляет...
81 понравилось
