Как большинство ребят, я поначалу держался особняком, общаясь только с книгами и рыдая под изгородью, когда мне удавалось остаться одному. Наверняка, считал я, я самый грустный ребенок на свете; во мне должно быть что-то врожденно ужасное, раз мой отец так безжалостно отослал меня. Я верил, если я смогу понять, в чем дело, то смогу все исправить и буду соответствовать его требованиям.
По ночам в общей спальне я забирался под одеяло с фонариком и рассматривал свое лицо в украденном зеркальце для бритья. Я не замечал ничего особенно неправильного, но я был всего лишь ребенком и не мог в полной мере судить о таких вещах.