Metamorphoses

- Пер­вой Цере­ра кри­вым сош­ни­ком цели­ну вско­лых­ну­ла,
Пер­вой — зем­ле при­нес­ла и пло­ды, и покор­ную пищу,
Пер­вой — зако­ны дала, и все даро­ва­ла — Цере­ра!

- До чего же ничто не запрет­но поро­ку!

Тот­час же он [Вулкан] неза­мет­ные мед­ные цепи,
Сети и пет­ли... выко­вал.
С делом его не срав­нят­ся тон­чай­шие нити,
Даже и ткань пау­ка, что с балок под кров­лей сви­са­ет.

Виды­вал я, как поток, кото­ро­го путь бес­пре­пят­ст­вен,
Вниз по накло­ну бежит спо­кой­но, с уме­рен­ным шумом.
Если ж зава­ла­ми скал иль ство­ла­ми бывал он задер­жан,
Пенил­ся он и кипел и силь­ней сви­ре­пел от пре­гра­ды.

Пло­тью Эхо была, не голо­сом толь­ко... она толь­ко и может,
Что удво­ять голо­са, повто­ряя лишь то, что услы­шит.

Был там дол, что сос­ной и ост­рым порос кипа­ри­сом,
Звал­ся Гар­га­фи­ей он, — под­по­я­сан­ной роща Диа­ны;
В самой его глу­бине скры­ва­лась лес­ная пеще­ра, —
Не дости­же­нье искусств, но в ней под­ра­жа­ла искус­ству
Див­но при­ро­да сама.

Но дня послед­не­го долж­но
Ждать чело­ве­ку все­гда, и не может быть назван счаст­ли­вым
Рань­ше кон­чи­ны никто, до обрядов по нем погре­баль­ных.

Мерз­ким дыха­ньем сво­им [Зависть] дома, горо­да и наро­ды —
Все осквер­ня­ет.

Блед­ность в лице [Зависти] раз­ли­та, худо­ба исто­щи­ла все тело,
Пря­мо не смот­рят гла­за, чер­не­ют­ся зубы гни­лые;
Желчь в груди у нее, и ядом язык ее облит.
Сме­ха не зна­ет, — под­час лишь сме­ет­ся, увидев стра­да­нья.
Нет ей и сна, отто­го что ее воз­буж­да­ют заботы.
Видит неми­лые ей дости­же­нья люд­ские и, видя,
Чахнет; мучит дру­гих, сама одно­вре­мен­но мучась, —
Пыт­ка сама для себя.

- Оби­тал ты [Аполлон] в Элиде, в лугах мес­се­ний­ских.
Было то вре­мя, когда тебя покры­ва­ла пас­ту­шья
Шку­ра; посох дер­жал дере­вен­ский ты левой рукою,
Пра­вой рукою — сви­рель из семи нерав­ных тро­сти­нок.

И Сатур­ния быст­ро
В ясное небо свое на рас­пи­сан­ных взмы­ла пав­ли­нах,
Тех пав­ли­нах, чей хвост рас­пи­сан зени­ца­ми Арга.

Руки наяд-гес­пе­рид огнем три­я­зыч­ным сожжен­ный
Прах в моги­лу кла­дут и камень сти­хом озна­ча­ют:
«Здесь погре­бен Фаэ­тон, колес­ни­цы отцов­ской воз­ни­ца:
Пусть ее не сдер­жал, но, дерз­нув на вели­кое, пал он».

СОЛНЦЕ: От одно­го воз­дер­жись, — что каз­нью долж­но назы­вать­ся,
Честью же — нет. Фаэ­тон, не дара, но каз­ни ты про­сишь!..
Все, что жела­ешь, отдам. Но толь­ко желай пора­зум­ней.

Дере­вья Юпи­те­ра — дубы, счи­тав­ши­е­ся свя­щен­ны­ми дере­вья­ми это­го бога. -(Примеч.)

ФЕБ-АПОЛЛОН: «Если моею супругою стать ты не можешь,
Деревом станешь моим... принадлежностью будешь
Вечно, лавр, моих ты волос, и кифары и тула...»

- Только увы мне! — любви никакая трава не излечит...

Есть дорога в выси, на ясном зримая небе;
Млечным зовется Путем, своей белизною заметна.
То для всевышних богов — дорога под кров Громовержца,
В царский Юпитера дом.

Последний же был — [век] из железа,
Худшей руды, и в него ворвалось, нимало не медля,
Все нечестивое. Стыд убежал, и правда, и верность;
И на их место тотчас появились обманы, коварство;
Козни, насилье пришли и проклятая жажда наживы.

Разделил он [Юпитер] четыре времени года.

После того как Сатурн был в мрачный Тартар низвергнут,
Миром Юпитер владел, — серебряный век народился.
Золота хуже он был, но желтой меди ценнее.