Цитаты из книги Летописец

Любовь есть, собственно говоря, не что иное, как весьма болезненное психическое состояние, своего рода частичное безумие, выражающееся именно в том, что мы начинаем принимать какой-нибудь предмет совсем не за то, чем он является на самом деле.

Человеку куда более приятно состояние глубочайшего ужаса, чем естественное объяснение того, что показалось ему призрачным; он отнюдь не хочет больше мириться со здешним миром; он требует, чтобы ему показали нечто из другого мира, нечто потусторонее, отнюдь не нуждающееся в осязаемости и телесности, дабы представиться его очам в виде некоего откровения.

Она долго понять не умела, Кто он — апостол, артист или клоун? А потом решила: «Какое мне дело?» — И пришла к нему ночью. Он был очарован. Отдавался он страсти С искусством актера. Хотя под конец и проснулся в нем клоун, Апостолом стал после рюмки ликера. А потом… заснул! Он был избалован. И тогда стало скучно. Она разгадала, Что он не апостол, не артист и не клоун, Что просто кривлялся душой как попало И был неживой — Нарисован!

Обещания, даваемые нами в порыве чувств, живут себе и живут, пока не исполнятся. А уж как и когда они исполнятся, в каком виде воплотятся, приходится только гадать.

Главное - это встречи. И расставания. Да, расставания! Во имя новых встреч.

Тем временем по Германии сначала тенью, потом летучей мышью, потом уж не знаю какой еще тварью, заметался Маленький Ефрейтор.

Я лучше сам буду таким зрителем с конфетой. Публика пусть и раздраженно, но будет глядеть на меня, а не на того, кто в мученьях умирает на сцене, и многие позавидуют, что у меня нашлась конфетка.

Среди преступников много великих актеров, фрау Шаде, и вам, как психологу, это должно быть хорошо известно, — менторским тоном ответил Гофман. — А что касается меня, то. Фрау Шаде, уверены ли вы, что мне нужны зрители? Я так не уверен. Я уже не так молод и тщеславен, чтобы выставлять себя напоказ, душу вкладывать в лицедейство, тратить колоссальные усилия на то, чтобы мою персону заметили и лицезрели.

У нас тут режиссер объявился. Вольнонаемный. Создает в тюрьме театр.

Да вот же он, он внял зову, он тоже в полете — Саламандр, повелитель, нет, всего лишь жрец Огня. Пусть жрец. Что поделать, если он сотворил себе кумира, жадного, требующего человеческих жертв кумира? От этого кумира не спасет холод высоких небес. «Только не сгори, Франц, не поддавайся огнедышащему, в которого ты сам вдохнул жизнь, Саламандр!»

только бы помнить, всегда помнить. Вы не слышите? Почему? Я-то вас прекрасно слышу. Жаль, что вы не слышите».

В чьей душе любовь жива, Смерть того унесть не может; Вяжет вечер кружева Тем, кого рассвет тревожит..

Ты еще ничего не знаешь о всеистребляющей боли жизни. Природа жестока к нам, она печется и заботится лишь о своих здоровых детях, а больных она покидает, и более того — обращает все виды грозного оружия против самого их существования.

Не молчи, дай мне услышать твой голос! Ты ведь знаешь, я никогда не бът человеком обыденным, низменным, пошлым, невзирая на то, что многие считали меня таковъм. Ибо во мне пъшала вся любовь, которая и является самим Мировъш Духом, и искра тлела в моей груди, которую дыхание твоего существа раздувало в яркое и радостное пламя!..

Я знаю, Джимми, вы б хотели быть пиратом, Но в наше время это невозможно. Вам хочется командовать фрегатом, Носить ботфорты, плащ, кольцо с агатом, Вам жизни хочется отважной и тревожной.