Похороните меня за плинтусом

Хотелось обнять ее и прижаться изо всех сил. Я сделал это, но желание все равно осталось. Я
знал, что оно останется, сколько ни прижимайся.

Как мне исполнилось девять и как восемь, я не помню. Помню только, как исполнилось семь и четыре.

Никогда. Это слово вспыхивало перед глазами, жгло их своим ужасным смыслом, и слёзы лились неостановимым потоком. Слову «никогда» невозможно было сопротивляться.

Я радовался тому, что весь день у меня будет занятие, которому не помешают даже уроки; занятие, за которое я с радостью отдал бы все свои редкие развлечения, — ожидание.

Кричу на него - так от страха и сама себя за это кляну потом. Страх за него, как нить, тянется, где бы ни был, всё чувствую. Упал - у меня душа камнем падает. Порезался - мне кровь по нервам открытым струится. Он по двору один бегает, так это словно сердце моё там бегает, одно, беспризорное, об землю топчется. Такая любовь наказания хуже, одна боль от неё. А что делать, если она такая? Выла бы от этой любви, а без неё зачем мне жить.

Почему я идиот, я знал уже тогда. У меня в мозгу сидел золотистый стафилококк. Он ел мой мозг и гадил туда.

— Банка — крикнула она, сложив руки в замок так, чтобы получилось нечто округлое — Бах! Разбилась! — пояснила она, хватив этим округлым об стекло. — Осколки! Осколки! — Изображая осколки, бабушка стала тыкать щепотью в протянутую ладонь.
— Нормально доедете! — отмахнулся дедушка, который, как потом выяснилось, подумал, что бабушка боится крушения. — Ни пуха!

отнимать ребенка у матери и отнимать мать у сына - немыслимо, преступно.

Кому охота про чужое горе слушать? Все эгоисты, предатели кругом.

Не хочу! Спать ложусь вечером – слава Богу день кончился. Просыпаюсь утром – опять жить.