Цитаты из книги Man's Search for Himself

В основе любой дискуссии о религии и личностной интеграции вопрос не в том, ведет ли сама по себе религия к здоровью или неврозу, а в том, с какой именно религией мы имеем дело и как она используется? Фрейд заблуждался, считая религия per se представляет невроз навязчивости. Некоторые религии таковы, а некоторые — нет. Любая сфера жизни может стать почвой невроза навязчивости: философия может предстать бегством от действительности в гармоничный мир «систем», защитой против тревог и неурядиц повседневной жизни, либо же она может стать храброй попыткой лучше понять действительность. Наука может быть сковывающей, догматической верой, в которой спасаются от мучительного чувства неуверенности и сомнений, либо же она может быть непредубежденным поиском новых истин. Разумеется, в силу того, что вера в науку до сих пор находила больший отклик в интеллектуальных кругах нашего обществ, а потому и реже подвергалась критике, именно поэтому может быть, что сегодня эта вера чаще, чем сама религия, способствует компульсивному бегству от неопределенности.

Любое человеческое существо во многом получает подтверждение собственной реальности из того, что другие говорят ему и думают о нем. Но многие современные люди настолько далеко зашли в своей зависимости от других, что касается их ощущения реальности, что они боятся того, что без этого они утратят это ощущение, что они действительно существуют. У них возникает чувство, что их может «отбросить», наподобие тому, как вода смывает песок. Многие люди подобны слепцам, которые двигаются на ощупь в жизни, лишь входя в контакт с другими людьми.

Как правило, переживание пустоты скорее связано с ощущением людей, что они бессильны что-то эффективно предпринять в отношении своей жизни или мира, в котором они живут. Внутренний вакуум - это результат аккумулирования в течение длительного времени определенных взглядов человека в отношении самого себя, а именно: его убеждение в том, что он не может действовать как целостная единица, направляя свою жизнь или изменяя отношение других людей к себе или эффективно воздействуя на мир вокруг себя. Таким образом, у него возникает глубокое чувство отчаяния и бесполезности, что знакомо очень многим людям в наши дни. И вскоре, поскольку то, что он хочет и чувствует, может оказаться в действительности совершенно не важным, он перестает вообще что-либо хотеть или чувствовать. Апатия и отсутствие чувств - это также защитные механизмы против тревоги. Когда человеку приходится постоянно противостоять опасностям, которые он не в состоянии преодолеть, то последнее, к чему он прибегает, - это наконец-таки избежать даже ощущения опасности.

Райзман обращает внимание на то, что для людей, «ориентированных вовне» в наши дни, как правило, характерны пассивность и апатия. Нынешняя молодежь, как правило, отходит от главных амбиций добиться исключительных успехов, дойти до самых вершин; или же, если у них и есть такие амбиции, они рассматривают их как ошибочные и зачастую ощущают свою вину за подобное наследие моральных норм своих отцов. Они хотят, чтобы их принимали те, кто является равным им, вплоть до того, что предпочитают оставаться в тени и оказываются поглощенными своей группой.

Как правило, они могут свободно говорить о том, чего бы им хотелось: успешно завершить свое образование в колледже, получить работу, влюбиться и выйти замуж/жениться и создать свою семью, но вскоре становится очевидным, даже для них самих, что они скорее описывают то, что другие - родители, преподаватели, работодатели - ожидают от них, нежели то, чего они сами хотят. Двадцать лет тому назад подобные цели, направленные вовне, можно было воспринимать серьезно, но сейчас человек понимает, и даже из его рассказа становится понятно, что в действительности его родители и общество не предъявляют к нему всех этих требований. По крайней мере, теоретически его родители неоднократно говорили ему, что они дают ему право самому принимать решения. Кроме того, человек и сам понимает, что вряд ли будет правильно стремиться достичь подобных целей, ориентированных вовне. Но это лишь еще более осложняет его проблему, поскольку у него так мало уверенности или ощущения реалистичности своих целей. Как заметил один человек «Я всего лишь коллекция зеркал, в которых отражается то, чего другие ожидают от меня».

Может показаться странным, когда я говорю, ссылаясь на собственной опыт клинической практики, а также работы моих коллег в области психологии и психиатрии, что главная проблема людей в середине двадцатого века - это пустота. Под этим я имею в виду не только то, что многие люди не знают, чего они хотят; зачастую они даже не представляют, что чувствуют. Говоря о недостаточной автономии или сетуя на свою неспособность принимать решения, - те трудности, на которые люди уповают во все времена, - вскоре становится очевидным то, что их основная проблема состоит в отсутствии определенного опыта, что касается их желаний или потребностей.

Совесть — это не набор унаследованных запретов, стесняющих личность, душащих её витальность и импульсы. Но не следует думать, что совесть полностью свободна от традиции, как было в либеральный период истории, когда считали, что каждое решение принимается de novo. Совесть, напротив, есть доступная человеку способность нащупать наиболее глубокие уровни своей проницательности, этического чутья и сознания, так что традиция и непосредственный опыт оказываются не противопоставлены друг другу, а переплетены. Этимология слова подтверждает эту мысль. Составленное из двух латинских слов, одно из которых значит «ведать, знать» (scire), а другое выражает «со» (cum), слово совесть очень близко термину сознание. На самом деле, в некоторых странах, например в Бразилии, одно и то же слово («consciencia») используется и вместо «совести» [conscience], и вместо «сознания»[consciousness].

Только слабые с точки зрения личной идентичности люди оказываются сломлены мощью традиции, они не выдерживают её присутствия и потому либо капитулируют перед ней, либо отрезают себя от неё, либо восстают против неё. Наглядную иллюстрацию этому дают некоторые современные артисты, отворачивающиеся от живописи эпохи Возрождения из страха, что она окажет на них влияние. Одной из отличительных черт силы быть собой является умение погрузиться в традицию и в то же время сохранить свою личную уникальность.

Большинство родителей разумеется на словах будут утверждать, что они хотят исключительно полной реализации заложенного в их ребёнке потенциала. Зачастую они мало отдают отчет в свойственной им бессознательной потребности ухватиться за молодого человека. Однако тот факт, что они столь часто ведут себя так, словно их сын или дочь смогут достичь чувства собственной полноценности лишь оставаясь на попечении, проявляет нечто совершенно не соответствующее их сознательным намерениям. Достижение сыном или дочерью свободы нередко пробуждает глубоко укоренённый родительский страх, и этот страх лишь подтверждает, насколько трудно родителям в нашем обществе действительно поверить в прирожденный потенциал своего дитя (может, оттого, что им крайне трудно поверить в свой собственный потенциал), и насколько сильно стремление любой власти, сознающей шаткость собственного положения, сохранить влияние даже ценой «переламывания» другого до полного повиновения.

Это обычное явление в психотерапии, называемое переносом, и оно проявляется, в частности, в потребности пациента возвысить терапевта и извлечь престиж из того факта, что терапевт пользуется известностью. Однако сами терапевты видят в этом проблему, над преодолением которой они будут работать вместе с пациентом, чтобы последний научился смотреть на терапевта как на реального человека, коим он и является, а также чтобы он смог достигать чувства самоуважения и престижа благодаря своей собственной деятельности, а не таковой терапевта.