"Фауст" сегодня

"Парфюмер" - это роман об извращенце, а "Фауст" - роман о норме. Мораль здесь проста. Для людей 80-х годов ХХ века, когда уже написан Зюскиндовский роман, гений - это извращенность, это перверсия, это что-то опасное, это нечто вроде вот этого парфюмера, который абсолютно бесчеловечен. Страшно быть гением, опасно.
"Если нация не понимает Ницше - значит, она не заслуживает Ницше" (Томас Манн).
Что мы, пожалуй, и имеем в современной Германии. Ни одного.
Когда у тебя много великих писателей и таких композиторов как Вагнер, то это может закончиться Нюренбергом. Вот, пожалуй, это самое страшное, что там сейчас происходит.

Гофман - очень интересное отклонение (уклонение) на пути немецкой мысли. Гофман - это действительно альтернатива гетеанству.
Гете с его культом здоровья, культом античности. И вспомним маленького туберкулезного, всегда больного полупарализованного Гофмана, у которого запас душевного здоровья был, пожалуй, побольше.
Кроме того, мы не можем сказать, что на совести Гофмана есть такое злодейство как на совести Гете. Гете отказал в помиловании такой же Гретхен, а Гофман никого не казнил и не миловал, он был бедный музыкант.
Может быть Гофман - это такой спасительный уклон в гуманизм. Вот он модернист до модерна.

Степень свободы любой системы определяется не наличием или отсутствием политических свобод в этой системе. Она определяется мерой ее сложности. В этом смысле Советский Союз был гораздо свободнее чем нынешняя Россия, он был сложнее, развилок на его путях было больше, на доска стояла интересная комбинация. Ну, правда для того, чтобы наступила сложность 60 - 70-х, понадобилась чудовищная простота 30 - 40-х. Но люди это прожили и поумнели. Я не представляю, что нам предстоит пройти чтобы поумнеть. Вас не ждет ничего особо спокойного. Радостного - много, спокойного - мало. Поэтому современная международная обстановка, она как раз такая как надо, чтобы человечество опять немного поумнело.

В поэме 3 узла проблем.
Первое - это вопрос о пределах человека.
Второе - это вопрос о науке и морали. Для Гете, конечно, наука выше морали и выше веры, потому что человек - это механизм для преодоления препятствий. А если сковывать его все время моралью или религией - он ничего, конечно, не преодолеет.
И третий блок вопросов, наиболее для Гете принципиальных. Это вопрос о Боге. Чего Бог ждет от человека и ждет ли он чего-то? Какой человек удобен Богу? Удобен ли ему и угоден ли ему педант Вагнер, туповатый и смиренный?
Угоден ли безгрешный обыватель? Угоден или интересен ему циник? Ничего подобного.
Ему интересен спорящий с ним, ищущий дух, с которым он находится в непрерывном диалоге. И то, что этот дух на своих путях может иногда нарушать мораль, отказываться от нее - это для него естественно.

Антисемитизм немецкого духа, который разрешился чудовищной трагедией холокоста, антисемитизм Вагнера, антисемитизм Отто Вейнингера, который сам был евреем и застрелился в приступе самоненависти, антисемитизм и антихристианство Ницше - пожалуй, это борьба немецкого духа со своим Мефистофелем.
И вот здесь мы подходим к самому страшному. Для Гете, для его последователей, для его современников и, уж конечно, для его интерпретаторов гетесианская фаустианская идея - это идея антисемитства. Потому что еврей, особенно там где Мефистофель выпускает ценные бумаги - это воплощение низменного расчета, коммерческого обмана. А немецкий дух порывается к чистым высотам.
Еврей думает, что Елена нужна Фаусту из похоти. А Елена нужна Фаусту как мировая идея.
Презрение к еврейству начинает вырождаться в презрение к жизни как таковой. И вот это самое страшное.
Вейнингер, который говорит, что весь немецкий дух, мужественный дух противостоит духу женственности, духу торгашества, любви, семьи и т.д., уже создал теоретическую базу фашизма.
И все, кто наряду с ним создавали теоретическую базу фашизма - значительная часть романтиков скандинавского толка (Гамсун, Стринберг, но не Ибсен). С женофобии, с ненависти к быту, со страха перед жизнью начинается то, что заканчивается массовым уничтожением человечества.
С великого германского духа, стремящегося к абсолютным высотам, начинается холокост. С этого начинается фашизм в Европе...
И Гете написал свое оправдание Фауста (финальное) именно для того, чтобы отделить в фаустианстве его экспансию, его философию просвещения от его угнетения человеческого духа.

Манн полагает, что там, где модерн освободился от человечности, там он вступил на путь фашизма.
Я не знаю, прав ли ли был Томас Манн дойдя до модерна и увидев там развилку. Я даже думаю, что он был не прав. Я думаю, что катастрофа немецкого духа свершилась до модерна и свершилась она на Вагнере по большому счету. На Вагнеровском антисемитизме, гигантизме, титанизме, презрении к людям, презрении к женщина и т.д. Но попытка Манна сама по себе, она заслуживает спасения. И чтобы книгу его, и его самого причислили к лику величайших классиков ХХ века.

Перед всеми нами, перед всем человечеством, которое вступило в ХХ век стоит страшная, неразрешимая, но, тем не менее, абсолютно насущная задача - отмыть Фауста от Гитлера и Сталина. Доказать, что Фаусты - не они.
И вот на эту титаническую задачу решился в 47-м году Томас Манн. Можно себе представить самочувствие этого немецкого гения. Человек, написавший целый ряд гениальных текстов, решился спасти немецкую культурную традицию. Представьте себе, какой это ужас - думать, что твой любимый автор (Ницше), что твой любимый композитор (Вагнер) привел вот к этому - к печам крематория. Что полный крах немецкого духа происходит на твоих глазах... отчаяние, которое испытывает немецкий интеллектуал на руинах своей страны.
Нам сейчас кажется уже можно представить что это такое когда твоя страна и твоя культура делает вещи, с которыми ты внутренне никак не можешь смириться. Когда с одной стороны у тебя Толстой с Достоевским, а с другой стороны у тебя националистический шабаш. И ты прекрасно понимаешь, что в предельном своем развитии Толстой и Достоевский привели вот к этому! Они в ужасе от этого были, но они это сделали.
И поэтому трагедия Томаса Манна сегодняшним нам очень понятна.
Однако Томан Манн выкарабкался из этой ситуации - он сумел написать "Доктора Фаустуса" и вернуть весь мир к то развилке, на которой немецкий дух задружился с сатаной. Фаустусу или, во всяком случае, Манну или, во всяком случае, повествователю кажется, что эпоха развилки - это эпоха модерна. Что человек соскочил с пути просвещения на пути модерна. Вступив на тропу морального релятивизма.
Что до эпохи модерна все еще было в порядке - мораль и мозг все еще шли в одной упряжке. Разум и чувства не были разделены.

Фауст олицетворяет собою то, ради чего создан человек - олицетворяет экспансию духа, идею. Ему ведь ничего не надо для себя. Все эгоистические соблазны разрушены. Фауст - великий ускоритель истории, великий деятель истории. Дух познания.
А Мефистофель, который всегда, по большому счету делает вид, что помогает, а на самом деле вставляет палки в колеса Фаусту, Мефистофель противен этому духу истории. И над ним совершается проклятие. И он, великий обманшик, в очередной раз обманут. И душу Фауста, бескорыстную душу Фауста, уносят на небеса ангелы.
Таков финал трагедии, но далеко еще не финал трагедии человеческой.

В ем наша проблема?
Нам сегодня надо тоже отмывать Фауста. Потому что, если мы признаем, что человек с его экспансией, с его жаждой открытий, с его жаждой освободиться от веры всегда приводит к гигантским гекатомбам, массовым уничтожениям, мы откажемся от всякого движения. Мы признаем себя по сути дела не просто божьими рабами, мы признаем себя инфузориями.
Да, фаустианское начало опасно. Да, фаустианское начало ведет к катастрофам, но жизнь без фаустианского начала приводит к стоячему болоту.
Смирение и самоограничение как категории национальной жизни приводят к тому, что пределом развития становится цекровкая автократия, теократия. Хотим ли мы этого? Думая, это может оказаться пострашней иной гекатомбы.