Лекция «Чехов как антидепрессант»

В одном хорошем эссе молодого автора Али Сабитовой есть такие слова: "Труднее всего сказать "Я тебя люблю", "Прости меня" и "Помоги мне". Подумавши, мы понимаем, что это и есть три модели, три фразы, обращенные нами обычно к Богу. И как сказала еще более замечательный молодой критик Лера Жарова "Сказать эти слова не так трудно, как что-нибудь внятное на них ответить". Потому что представить какой-то ответ вместо конкретного дела невозможно. Может быть поэтому Госкодь, который уж точно наделен хорошим вкусом, в ответ на это так часто молчит. И иногда лишь, может быть, подбрасывает какие-то намеки.
В сущности чеховская религиозность и есть все, что бываете "за" и "поверх". Прости. Спаси. Люблю тебя. Поверх этих простых и прагматических просьб.
Чеховская религиозность - это то, что бывает поверх обычного обращения к Богу, поверх обычного атеизма. Это то, что за этими терминами. То, что словами обычно не выражается.

Ведь если признаться, со всем уважением к гению, чеховские остроты почти всегда неудачны. Чехов не умеет и не любит острить, ему не нравится шутить. Чеховский юмор - это не юмор слов, приемов, словечек, подмеченных трагических ситуация и т.д. Это юмор антологический по большому счету, юмор бытийственный. Чехов не зря называется "родоначальником абсурда", когда все смешно потому что смешно. Чеховские комические ситуации возникают от того, что приходит здоровый сильный полновесный человек и показывает нам что в сущности происходит и называет вещи своими именами.

Мы уже привыкли, что Чехов - это мир тяжелых сумрачных людей, что проза его определяется (даже им самим) как "скучные истории". Парадокс в том, что в минуты депрессии, в минуты сильной душевной тоски мы потянемся к Чехову и он нас утешит. Самое простое объяснение заключалось бы в том, что Чехов демонстрирует нам отсутствие лучших сценариев жизни. Но к счастью, число людей, способных радоваться чужому несчастью, мало. Парадокс Чехова в том, что рядом с трагическими и смешными положениями, в которые у него поставлены люди, рядом с этой его постоянной смешанной интонацией жалости и раздражения, когда всех так жалко, что убил бы, рядом с этим поставлен очень мощный источник света - мы сознаем, что рядом с этими людьми ходит человек совершенный во всех отношениях и его-то глазами мы видим мир таким. Образ автора гармоничен прежде всего потому, что он не злится а сострадает. Раздражается и при всем этом сострадает.

Легко представить, что бы написал Чехов о сегодняшней лекции:
"Толстый брюнет, который всегда казался страшно самоуверенным, но перед каждой лекцией горстями пил таблетки и крестился на все иконы, будучи крещенным евреем, долго и бессмысленно перед толпой обедневших неудачников, считающих себя интеллигентами, рассказывал о писателе, до которого ему было бы не дотянуть никогда, проживи он хоть сто лет, но когда они вышли на волю и увидели мокрый снег, всем показалось, что может быть что-нибудь еще будет".