Words Without Music

Я постоянно что-то читал, но вовсе не был человеком из литературного мира. Не изучал книги, не ходил на лекции по литературе. Литература была для меня моим личным тонизирующим средством. Мне не требовалось, чтобы мои мнения о книгах проверял или подтверждал кто-то другой. Книги я читал для удовольствия, а еще потому, что они способны переделать человека.

В дополнение к телефонным разговорам Ида [мать] писала мне письма - одно в неделю. Часто послание занимало один листок и не содержало никаких новостей из жизни семьи: Ида просто описывала, как провела день. Примерно тридцать пять лет спустя, когда моя дочь Джулиэт уехала учиться в Рид-колледж, я стал писать ровно такие же письма. От Иды я перенял тот принцип, что содержание письма ничего не значит: нас объединяет уже сам факт его написания и регулярность переписки.

Рецензии были разгромные, но это ничего не значило. Родня присылала мне письма: "Поздравляю, надеюсь, ты не пропустил эту рецензию", - и прилагалась рецензия из газеты, выходившей в Чикаго или любом другом городе, где жили мои родственники. Какая-нибудь убийственная рецензия, но родственников это не смущало: главное, меня вообще заметили газеты. В письмах не было ни тени сарказма - родственники совершенно искренне писали: "Вот ты и вошел в мир музыки".

Когда был мой черед заниматься детьми, я сидел с ними дома. А в дни, когда я водил такси, я иногда по дороге заезжал к Джоанн и брал детей покататься. Спустя много лет я обнаружил, что эти ночные прогулки на такси их вообще-то пугали. Джулиэт вбила себе в голову, что я угнал эту машину и нас всех заберут в полицию.

Такие выходки негодующих слушателей происходили много лет подряд. Я до сих пор не совсем понимаю, что их, собственно, так возмущало. Возможно, мой саунд не походил на то, как должна была звучать новая музыка в их понимании. Подозреваю: им казалось, что я их разыгрываю, пытаюсь насмехаться. Какое нелепое предположение: стал бы я ехать в такую даль - в Европу, чтобы посмеяться над какими-то дремучими людьми, ничего не знающими о world music или даже о новой музыке?

Когда я начал исполнять "Две страницы", у ненавистников нашей музыки, очевидно, иссякло терпение. Не успел я дойти и до половины, как заметил, что на сцене я больше не один. В следующий момент некто подошел к синтезатору и начал бренчать по клавишам. А я, не раздумывая, чисто инстинктивно двинул ему в челюсть. Он пошатнулся и упал со сцены. Половина зрителей аплодировали, а остальные... кто свистел, кто смеялся.

Еще был ресторан "Еда" (Food) на углу Принс-стрит и Вустер-стрит, где каждый вечер кто-то из художников становился приглашенным поваром. Джоанн одно время работала там штатным поваром, а я, в бытность слесарем-водопроводчиком (еще один из моих многочисленных приработков), установил там отопительные батареи.

Вступления и финалы, начала и концовки. Все, что между ними, пролетает словно бы в мгновение ока. Вступлению предшествует целая вечность, за финалом — тоже вечность, только другая. Как-то так выходит, что всё между вступлением и финалом на краткий миг начинает казаться ярче. То, что мы считаем реальностью, забывается, и то, чего мы не понимаем, тоже будет забыто.

На первом курсе я сдал четыре экзамена и получил, соответственно, четыре оценки: пятерку, четверку, тройку и двойку. Мама пришла в ужас, но я объяснил, что мой средний балл - четыре с минусом.

И еще один момент: партию "Эхнатона" должен был петь контртенор - высокий мужской голос. Свою первую ноту он берет только в третьей сцене первого акта, и, когда он наконец открывает рот, когда публика его слышит, звучит фактически меццо-сопрано. Мне хотелось, чтобы в тот момент публика подумала: "О господи, это же псих какой-то!"

Для нанесения свинца [на фланец под основанием унитаза] традиционно использовался пакет из оберточной бумаги - исключительно потому, что в 50-60-е годы сантехники приносили с собой обед именно в бумажных пакетах. Приходили на работу и тут же съедали обед - прямо в полдевятого утра. Потому что им требовался пустой бумажный пакет для свинца. Наносить свинец нужно было именно так, бумажным пакетом: иначе тебя сочли бы полным салагой и даже самозванцем.

Ринпоче смог приобщить меня к традициям устно, а устная передача истины обладает особой силой. Во многих традициях существует убеждение, что через книги истина не передается: она может передаваться только через человека.

Openings and closings, beginnings and endings. Everything in between passes as quickly as the blink of an eye. An eternity precedes the opening and another, if not the same, follows the closing. Somehow everything that lies in between seems for a moment more vivid. What is real to us becomes forgotten, and what we don't understand will be forgotten, too.

Правда, другая проблема оставалась нерешенной. В Париже иностранному студенту очень трудно обзавестись друзьями среди французов. Иностранные студенты - что-то вроде субкультуры, во французском обществе почти что "каста неприкасаемых".