Недавно я дочитал «Записки из подполья». Это мой первый раз с Достоевским; я долго оттягивал чтение его книг, потому что считал себя неготовым; выбрал эту книгу, чтобы познакомиться с его стилем письма и психологизмом.
Мне было неприятно читать эту повесть: не потому, что она плохо написана или неинтересна, а потому, что в ней до боли точно показано мировоззрение, от которого мне противно.
Попробую сделать недофилологический разбор и разобраться в том, почему книга возымела на меня такой эффект.
Первое, что меня удивило, — это структура «Записок»: они разделены на две части, причём первая часть полностью посвящена размышлениям главного героя, манифесту «подполья». Меня поразила психологическая достоверность, с которой Фёдор Михайлович проиллюстрировал руминацию — хождение мысли вокруг да около и её укоренение в сознании. Рассказчик на протяжении одиннадцати глав раскрывает тезисы, постоянно их повторяя и обращаясь к вымышленному собеседнику; такая форма мнимого диалога идеально показывает замкнутость мировоззрения рассказчика: он сам придумывает реплики, которые парирует и строит аргументы «собеседника» так, чтобы его взгляды казались доказанными.
Основная мысль, выраженная им, заключается в противоречии между материальной выгодой и счастьем человека, в отрицании всесильности рационального подхода к вопросам жизни. Помимо этого, он рассуждает о том, что деятель всегда тупой, а умный человек никогда ничего не делает, потому что смысла в этом нет. Мазохизм (наслаждение от унижения и отсутствия контроля над своей жизнью), вечная обида, чёрная, вязкая зависть, противоречия в собственных словах, оправдания собственной ничтожности, самоненависть под ширмой «развитости» — это только те нарушения мышления, которые я заметил в первой части после одного прочтения, и реалистичность, с которой воссозданы рассуждения такого человека, пугает. Анализируя мысли главного героя, я нередко узнавал ошибки в собственном мышлении, что, по мне, подтверждает глубину психологизма Достоевского.
Во второй части с загадочным названием «По поводу мокрого снега» начинается сюжет повести. Это название сначала мне показалось странным, но, по прочтении, оно приобрело для меня очень конкретный смысл. Не буду пересказывать, что там происходит — книга короткая, можете прочитать сами, — но мне бы хотелось поговорить о нескольких темах и деталях, привлёкших моё внимание. Главный герой показан как человек, оторванный от реальности. Он заперся в своих фантазиях и книгах, выстроив вокруг этого свою систему взглядов. Он презирает окружающих, но при этом ищет от них же одобрения. Он ненавидит себя, отчего и к другим не умеет относиться достойно. Он хочет, чтобы его заметили, отчего идёт на самые разные ухищрения. Этот человек, полный противоречий, сам не знает, чего хочет, потому что он не видел «живой жизни» — реального мира вне книжек и выдуманных сценариев счастья. Ему не раз представал шанс выйти из «подполья», начать жить реальностью, но он не решился — не стал выпрыгивать из своей зоны комфорта, ведь куда лучше находиться в удобном, предсказуемом состоянии гниения души, чем в подвешенном и неопределённом; ему так страшно показаться неумным, начинающим, что он предпочитает отказаться от всякого шанса на развитие и клеймит его в первой части делом тупых. Мокрый снег — деталь, проходящая тонкой нитью через всю вторую часть. Я думаю, что он символизирует ту самую неопределённость: не то снег, не то дождь.
Ещё бы хотелось отметить то, как написана повесть — предложения перегружены, обильно используются точки с запятой, тире и двоеточия. Такой стиль написания передаёт нефильтрованный поток сознания главного героя, его потерянность и хождение по кругу. Все мысли выделены и объединены одновременно, мешая всё в однородную кашу уныния: когда каждое суждение подчёркнуто тире и не имеет чёткого разделения, текст становится рыхлым. Достоевский блестяще воссоздал уже упомянутую мной ранее руминацию посредством рыхлого синтаксиса.
Спасибо за прочтение! Теперь я бы хотел поделиться с вами цитатами, которые мне понравились своим написанием и мыслью.
«Проснувшись наутро после нескольких часов глубокого, свинцового сна и тотчас же сообразив весь вчерашний день, я даже изумился моей вчерашней сантиментальности с Лизой, всем этим «вчерашним ужасам и жалостям».
«...мы все отвыкли от жизни, все хромаем, всякий более или менее. Даже до того отвыкли, что чувствуем подчас к настоящей «живой жизни» какое-то омерзение, а потому и терпеть не можем, когда нам напоминают про нее. Ведь мы до того дошли, что настоящую «живую жизнь» чуть не считаем за труд, почти что за службу, и все мы про себя согласны, что по книжке лучше».
«Я тебе сказал давеча, что я не стыжусь своей бедности; так знай же, что стыжусь, больше всего стыжусь, пуще всего боюсь, пуще того, если б я воровал, потому что я тщеславен так, как будто с меня кожу содрали, и мне уж от одного воздуха больно».
«А в самом деле: вот я теперь уж от себя задаю один праздный вопрос: что лучше — дешевое ли счастие или возвышенные страдания? Ну-ка, что лучше?»
5 понравилось
