The Edible Woman

— Разумеется, каждый знает, что «Алиса» — книга о сексуальном кризисе личности, но это — пройденный этап, об этом уже многое сказано, и мне хочется затронуть более глубокие пласты. Что мы увидим, если внимательно присмотримся к этому сочинению? Маленькая девочка спускается в кроличью нору — нору, наводящую на интересные ассоциации, — и, как бы возвращаясь к эмбриональному состоянию, пытается найти себя, — он облизнул губы, — найти себя как женщину. Это все понятно. Тут вырисовываются некоторые схемы. Да, вырисовываются схемы. Ей демонстрируют одну за другой различные сексуальные роли, но она как будто не в состоянии принять ни одну из них: у нее полное торможение. Она отвергает материнство, когда младенец, которого она нянчит, превращается в поросенка; она негативно реагирует на роль Королевы, то есть роль доминирующей женщины, чей вопль «отрубить ему голову?» есть не что иное, как призыв к кастрации. А когда Герцогиня подъезжает к ней со своими искусно замаскированными лесбийскими пассами, иногда так и хочется спросить: а может, Льюис все это сознавал? Так или иначе, на пассы Герцогини Алиса тоже не реагирует. И сразу после этой сцены — помните? — она разговаривает с Черепахой, закованной в свой панцирь и полной жалости к самой себе, — типичный предподростковый типаж! А потом идут наиболее прозрачные сцены, да, наиболее прозрачные, когда у Алисы удлиняется шея и ее обвиняют в том, что она змея, которая губит яйца — помните? — ведь это разрушительная роль Фаллоса, и она с возмущением отвергает эту роль. А ее негативная реакция на Гусеницу с задатками диктатора — Гусеницу шести дюймов росту, с важным видом восседающую на шляпке идеально круглого гриба, символизирующего женское начало и обладающего способностью увеличивать и уменьшать рост человека — что я считаю особенно интересной подробностью. И, разумеется, мы сталкиваемся здесь с навязчивой идеей времени, с безумием явно циклического, а не линейного характера. Таким образом, Алиса примеряет несколько обличий, но отказывается сделать окончательный выбор и к концу книги так и не достигает того, что можно было назвать зрелостью. Правда, в «Зазеркалье» она делает некоторые успехи: вы помните…

-  ...Конечно, нельзя судить о мужчине, пока не выйдешь за него замуж; тогда-то в нем и проявятся разные отвратительные качества. Как я расстроилась, когда поняла, что Джо - далеко не ангел! Не помню, что именно раскрыло мне глаза, - какая-то мелочь, вроде того, что он без ума от Одри Хепберн или что он тайно занимается филателией.

•  Чем? - спросила Мэриан. Она не знала, что такое филателия, но звучало это слово весьма подозрительно.
•  Марки собирает. Конечно, он не настоящий филателист - он просто сдирает марки с конвертов. Одним словом, мужчина раскрывается не сразу. Теперь-то я знаю, если Джо и святой, то не из самых безгрешных.

Мэриан трудно было анализировать чувства людей, столь от нее далеких, но ей казалось, что в их реакции на ее помолвку преобладает не ликование, а скорее спокойное, горделивое удовлетворение оттого, что наконец рассеялись их опасения относительно пагубных последствий ее университетского образования; опасения эти никогда не высказывались вслух, но всегда подразумевались. Вероятно, они боялись, что она на всю жизнь останется школьной учительницей или старой девой, или станет наркоманкой или конторской дамой, или приобретет даже физические качества мужчины — разовьет непомерные мускулы, начнет говорить басом или покроется обильной растительностью.

Она вспомнила рисунок на переплете одной из своих поваренных книг: разлинованная корова с надписями, указывающими названия различных частей ее тела. Ей вдруг представилась особая школа для мясников: вот они сидят рядами в большой комнате, одетые в безукоризненные белые халаты и колпаки, у каждого — маленькие детские ножницы, и они вырезают бифштексы, ростбифы и антрекоты из коричневых бумажных моделей коров. «Возможно, — думала Мэриан, — путем научно обоснованных экспериментов удастся вывести новую породу коров, разлинованную от рождения».