Возможно, что по прошествии многих лет ко мне вновь вернутся желания, аппетит и даже страсть. Быть может, когда мы встретимся в другом веке, эти понятия перестанут быть для меня абстрактными. Я стану таким же бодрым, как вы, вместо того чтобы быть слабым отражением вашей энергии.

Три века абсолютной тьмы и безнадежной пустоты…

Если этот сидящий у камина прелестный ребенок с золотисто-каштановыми волосами заговорит вновь, из уст его может политься чернильная чернота, способная затопить весь мир.

Кровь была подобна свету, она хлынула в меня как жидкий огонь.

Я мог без конца наслаждаться поэтикой стихов, пьянел от пения и музыки, которые слышал, от изгиба рук танцовщика в балете, от звуков органа под сводами Нотр-Дам. Меня приводил в восторг гул колоколов, которые отсчитывали для меня время, и даже снег, беззвучно падавший с неба и укрывавший землю в пустых садах Тюильри.

Они вели ночную жизнь, вместе путешествуя по сумеречным улицам и каналам, – его больше не пугали таящиеся в темноте опасности, он сам превратился в такую опасность.

Красота ее была сродни сиянию углей, достаточному лишь для того, чтобы продемонстрировать и подчеркнуть окружающий мрак.

Когда дошла очередь до третьей бутылки, я начал рассказывать Николя о своей жизни, чего никогда прежде не делал. О том, каково это ежедневно подниматься в горы, уезжать от дома так далеко, что не видно башни отцовского замка, скакать на лошади высоко над полями, через леса, которые, казалось, населены привидениями и разного рода нечистой силой.

Я вдруг понял, что способен видеть не только великолепные произведения искусства, но и весь процесс их создания художниками и скульпторами. Я видел, каким именно образом покрытая лаком поверхность отражает лучи света. Замечал каждую ошибку в изображении и каждый особенно выразительный фрагмент. Размышлял о том, какими глазами буду рассматривать теперь творения великих мастеров, если сейчас не в силах оторвать взгляд от примитивных изображений, нарисованных на штукатурке.

Время шло и в то же время остановилось.

Мне доставляло удовольствие каждое движение воздуха. А когда я услышал, как в освещенном мягким светом городе приглушенный хор колоколов пробил очередной час, звуки эти не значили для меня ход времени, как для смертных. Они прозвучали волшебной музыкой.

Какой бы дорогой ни возвращался он в прошлое, он шел по этому пути в полном одиночестве.

Только невыносимые люди способны совершить невозможное.

- Боже! Помоги мне, Боже! - и в ту же секунду он крепко зажал мне рот рукой.

• Никогда больше не произноси ничего подобного в моём присутствии, Убийца Волков! Или я скормлю тебя волкам самого дьявола в аду! - насмешливо произнёс он. - Ну? Ты понял меня? Отвечай!

Создавалось впечатление, что я схожу с ума.

Рационализм и практичность - вот символы восемнадцатого века.

Клодия была моим испорченным ребенком, моей возлюбленной, квинтэссенцией моего зла. Клодия разбила мне сердце.

Их вера оказалась недостаточно сильной, чтобы победить жадность и зависть.

Тебе ни в коем случае нельзя умирать, ибо ты обречен вечно быть заточенным в аду.

Быть может, это сама смерть?
А что если она каким-то чудом есть существо живое, эта Смерть, и готова принять нас в свои объятия? Что если она вовсе не вампир, а само воплощение небес?