Три товарища

.. Какая все-таки удивительная штука выпивка! Пока ты пьешь, у тебя накапливаются разные мысли, ты сосредоточиваешься. А пройдет ночь, и возникают какие-то провалы, и думается - да ведь с тех пор прошла целая вечность!...

— А ведь, в сущности, это стыдно — ходить по земле и ничего не знать о ней. Даже нескольких названий.
— Не расстраивайся, — сказал я. — Куда больший стыд — не знать, зачем мы вообще ходим по этой земле. А несколько лишних названий тут ничего не изменят.

— Ну-ка дыхни на меня, — сказал Готфрид.
Я дыхнул.
— Ром, вишневка и абсент, — сказал он. — Абсент, поросячья ты морда!
— Если ты думаешь, что я пьян, то ты ошибаешься, — сказал я. —

Забыться - вот сегодня главный девиз! И не ломать себе голову!

— Нo ты нe дoлжна меня ждать. Никoгда. Очeнь страшнo ждать чегo-тo.
— Это ты нe пoнимаeшь, Рoбби. Страшнo, кoгда нeчeго ждать.

Трудно найти слова, когда действительно есть что сказать. И даже, если нужные слова приходят, ты стыдишься их произнести.

...глядя на Пат, я чувствовал, как глухая печаль, плотно заполнившая меня, снова и снова захлестывалась какой-то дикой надеждой, преображалась и сливалась с ней, и одно превращалось в другое - печаль, надежда, ветер, вечер и внезапно меня охватило странное ощущение, будто именно это и есть жизнь, жизнь в самом глубоком смысле, а может быть, даже счастье: любовь, к которой примешалось столько тоски, страха и молчаливого понимания.

Мне не хотелось думать о ней так много. Мне хотелось, чтобы она была для меня нежданным подарком, счастьем, которое пришло и снова уйдет, — только так. Я не хотел допускать и мысли, что это может стать чем-то большим. Я слишком хорошо знал — всякая любовь хочет быть вечной, в этом и состоит ее вечная мука. Не было ничего прочного, ничего.

Больвис спросил о «Карле». Он не мог забыть, что Кестер обставил на гонках его спортивную машину. Он все еще хотел купить «Карла».
– Спроси Отто, – сказал Ленц. – Но мне кажется, что он охотнее продаст правую руку.
– Не выдумывай, – сказал Больвис.
– Этого тебе не понять, коммерческий отпрыск двадцатого века, – заявил Ленц.

— Святой Моисей! в кои-то веки появляется настоящая девушка — красивая, непосредственная и, что самое важное, создающая атмосферу. — Тут он остановился. — Ты хоть знаешь вообще, что такое атмосфера?
— Воздух, который накачивают в баллоны, — ответил я ворчливо.
— Конечно, — сказал он с презрительным сожалением. — Конечно, воздух. Атмосфера — это ореол! Излучение! Тепло! Тайна! Это то, что дает женской красоте подлинную жизнь, живую душу.

«Нельзя говорить о деньгах с презренном. Многие женщины даже влюбляются из-за денег. А любовь делает многих мужчин корыстолюбивыми. Таким образом, деньги стимулируют идеалы, — любовь же, напротив, материализм. [...] Мужчина, — продолжал я, — становится корыстолюбивым только из-за капризов женщин. Не будь женщин, не было бы и денег, и мужчины были бы племенем героев.»

Человека теряешь только тогда, когда он умирает.

Очень стыдно ходить по земле и почти ничего не знать о ней.

Для оскорбленного чуства правда всегда груба и почти невыносима.

- Чем меньше у человека самолюбия, Робби, тем большего он стоит.

Я смотрел на нее. Она стояла передо мной, красивая, молодая, полная
ожиданий, мотылек, по счастливой случайности залетевший ко мне в мою
старую, убогую комнату, в мою пустую, бессмысленную жизнь... ко мне и
все-таки не ко мне: достаточно слабого дуновения - и он расправит крылышки и улетит...

- Мужчины с большими деньгами в большинстве случаев отвратительны, Робби.

• Но деньги ведь не отвратительны?
• Нет. Деньги нет.