Сестры

– Ты любишь меня, Даша?
– О, – она снизу вверх кивнула головой, – люблю до самой березки.
– До какой березки?
– Разве не знаешь: у каждого в конце жизни – холмик и над ним плакучая береза.

Сейчас - одиннадцать, и часов до трех, покуда не заснешь, делать нечего. Читать, но что? И охоты нет. Просто сидеть, думать - себе дороже станет. Вот, в самом деле, как жить иногда неуютно.

Господа, говорите короче, время не ждет...

Даша... Тебе нужно найти силы, встряхнуться... Ведь так, как ты живешь, это угасание.

В столовой постукивали стенные часы. Разорвись от тоски сердце, они все равно так же постукивали бы.

- Ты любишь меня, Даша?

• О, - она снизу вверх кивнула головой, - люблю до самой березки.
• До какой березки?
• Разве не знаешь: у каждого в конце жизни - холмик и над ним плакучая

Кончилось старое житье, – Россию, как большой ложкой, начало мешать и мутить, все тронулось, сдвинулось и опьянело хмелем войны.

Должно быть, когда у человека есть все, - тогда он по-настоящему и несчастлив.

Вонь окопная– это ерунда, не нравится, не нюхай, а вот что здесь нет женщины – это существенно. Это – к добру не приведет. Суди сам, – командующий армией – старая песочница, и нам здесь устроили монастырь, – ни водки, ни женщин. Разве это забота об армии, разве это война?

Разве вы не видите, что вы все еще во тьме отжитых веков...

– У вас страшные глаза: дикие и кроткие. Русские глаза.

Теперь даже закоренелым идеалистам стало ясно, что добро и зло суть понятия чисто философские и человеческий гений - на службе у дурного хозяина...

Да... - Он помолчал, положив локти на скатерть. - Вот, подите же, до чего у нас все делается глупо и бездарно - на редкость. И черт знает какая слава о нас идет, о русских. Обидно и совестно. Подумайте, - талантливый народ, богатейшая страна, а какая видимость? Видимость: наглая писарская рожа. Вместо жизни - бумага и чернила.

Мокрый город был залит свежими потоками солнечного света. В нем корчились, жарились, валились без чувств студенистые чудовища, неуловимые глазу, – насморки, кашли, дурные хвори, меланхолические палочки чахотки, и даже полумистические микробы черной неврастении забивались за занавеси, в полумрак комнат и сырых подвалов.

Никакой разум не мог объяснить, почему железом, динамитом и голодом человечество упрямо уничтожает само себя. Изливались какие-то вековые гнойники. Переживалось наследие прошлого. Но и это ничего не объясняло.

До чего у нас все делается глупо и бездарно на редкость. И черт знает какая слава о нас идет, о русских. Обидно и совестно. Подумайте, - талантливый народ, богатейшая страна, а какая видимость? Видимость: наглая писарская рожа. Вместо жизни - бумага и чернила. Вы не можете себе представить, сколько у нас изводится бумаги и чернил. Как начали отписываться при Петре Первом, так до сих пор не можем остановиться. И ведь, оказывается, кровавая вещь - чернила, представьте себе.