Сколько боли прожито или так и не пережито людьми, ставшими узниками концлагерей. Сколько слов сказано и написано о них. Но каждая история, передаваемая от первого лица, как я заметила, всегда написана сухо, по факту, как хроника, стенограмма. И понятно почему - просто невозможно пропустить еще хотя бы раз через себя все те круги ада, перепрожить их, описывая с писательским мастерством, с чувством и расстановкой изуверства, измывательства и их последствия - мучения, бред в болезнях, жизнь в грязи и холоде, работа с отмерзающими конечностями и почти для каждого уготовленный стандартный финал - смерть.
Я где-то наткнулась на информацию, что "Ночь" - это сокращенный вариант 800-страничного романа о пребывании в концлагерях сына и отца - наверное, именно этим я и объясню свое ощущение недоработанности истории и большого ее сходства с другими произведениями на эту тему. Пока читала создалось впечатление, что "Ночь" будто компиляция событий, произошедших с другими людьми, приписанная проживанию Элиэзера и его отца. Естественно, это не так, и я не имею права забирать воспоминания, тем более настолько болезненнные у людей, но от ощущения никуда не деться - поэтому исключительно за неправдоподобность, вызванную неудачным сокращением, снизила оценку (т.е. больше оценила литературность, чем сами переживания, пребывание в концлагере, борьбу на войне вообще, по-моему, нельзя оценивать, только передачу их на бумаге, раз уж авторы решились запечатлеть в тексте и издать свою судьбу книгой).
Вообще же, помимо ужасных историй что главных героев, что тех, кто был встречен ими в этом аду, неслабо зацепило самое начало истории, когда герои не поверили человеку, рассказывавшему, что может случиться, тому, кто пережил подобное еще до 44-го года, когда происходят описываемые в рассказе события. Кажется, старик - не мальчик с волком из притчи, но вера в то, что плохое случается со всеми, но не с нами, все равно победила и евреи упустили возможность избежать ужаса именно, с какой-то стороны, из-за беспечности. А услышь они старика, поверь ему, будь они бдительнее, возможно, смогли бы спастись - тот же случай со стуком в окно или тем, чтобы остаться в больнице одного из концлагерей, который освободили русские спустя пару дней, все не дают покоя. Всегда стоит прислушиваться к интуиции, присматриваться к знакам - в особенности в том аду, где логика не играет никакой роли, где властвуют зверства, при которых эта логика просто растворяется... И тут я вспоминаю госпожу Шехтер, измучавшую всех своими галлюцинациями о пожаре и огне, а ведь она в своем безумстве предчувствовала появление в их жизни газовых камер и крик ее был своеобразным предупреждением, но ее затыкали, чтобы не беспокоиться еще сильнее, чтобы спрятать головы в песок перед неминуемой участью...
Я ничего о них не знал. С 1940 года мама не получила от них ни одного письма. Но я солгал: - Да, мама получала вести от ваших. У Рейзел всё в порядке, у детей тоже. ... Он ушел. Нам не суждено было снова его увидеть. Он узнал новости. Настоящие.
Он потерял сына в толпе. Он безуспешно искал его среди умирающих. Тогда он стал разгребать снег, чтобы найти его труп. Всё напрасно. ... - Это случилось по дороге. Мы потеряли друг друга из виду. Я немного отстал от колонны. Больше не было сил бежать. А сын не заметил. Больше я ничего не знаю. Куда он исчез? Где мне его искать? Может, вы его где-нибудь видели? - Нет, рабби Элиягу, я его не видел. Тогда он ушел так же, как и пришел, - словно дрожащая на ветру тень. Он уже был за дверью, когда я вдруг вспомнил, что видел, как его сын бежал рядом со мной. Я забыл об этом и не сказал рабби Элиягу! Потом я вспомнил еще кое-что: его сын заметил, как отец стал, хромая, отступать к хвосту колонны. Он это видел. И продолжал бежать вперед, увеличивая разделявшее их расстояние. Меня вдруг поразила страшная мысль: он же хотел отделаться от отца! Он чувствовал, что отец слабеет, решил, что приближается конец, и стал искать способа отделаться от этого бремени, освободиться от обузы, которая уменьшала его собственные шансы на спасение.
Неподалеку я заметил старика, двигавшегося на четвереньках. Он пытался выбраться из этой свалки. Он прижимал руку к сердцу. Сначала я подумал, что его ударили в грудь. Потом понял, что он прячет под курткой кусок хлеба. Он стремительно достал его и поднес ко рту. Его глаза загорелись, улыбка, больше похожая на гримасу, осветила полумертвое лицо. И тут же погасла. Над ним нависла тень. И эта тень бросилась на него. Избитый, обезумевший от ударов старик кричал: - Меир, мой маленький Меир! Ты не узнаешь меня? Я твой отец... Ты делаешь мне больно... Ты убиваешь отца... У меня есть хлеб... и для тебя... для тебя тоже... Он повалился на пол, всё еще сжимая в кулаке кусочек хлеба. Он хотел положить его в рот. Но противник бросился и отнял его. Старик еще что-то пробормотал, захрипел и умер при всеобщем безразличии. Сын обыскал его, схватил кусок и стал его пожирать. Но и он не преуспел. Его заметили двое и поспешили к нему. Присоединились и другие. Когда они отошли, рядом со мной остались два мертвеца - отец и сын. Мне было пятнадцать лет.
149 понравилось
