Мэбэт

– Иди и возвести, – продолжал голос. – Страдание замыкает человека в пещеру и приваливает камень у входа. Будет человек биться о камень – и не сможет выйти. Но та рука, что освободит его и отвалит камень, зовется милостью. О милости возвести, милостью жив человек.
– Как же я возвещу, если осталось мне лишь несколько дней?
– Не думай об этом, – сказал голос. – Надо только слышать и не заботиться о том, как весть войдет в мир. Понимаешь меня?

Что толку молиться бесплотным или проклинать их? Приносить жертвы или не приносить. Одному богу жертва – другому обида и следом – месть. Если привяжется сердцем человек к другому человеку, всегда найдется тот, кто разорвет связь. Тому, что называют добром, не дадут торжествовать и унизят, а то, что называют злом и низостью – возвысят. Жизнь человека – как чужая война, где всякая победа не твоя. Только поражение – твое. Зачем мы идем на чужую войну, скажи мне, брат?

Я хотел жить... Жить... Есть, пить, любить жену, засыпать и спать, и просыпаться... Петь и молчать... Говорить и смеяться... Входить в чум и выходить из чума... Ласкать детей... Бить белку и ловить рыбу... Смотреть на звезды... Греться у огня... Я все хотел, я все любил... Чем помешала тебе моя маленькая жизнь?

Слеп не тот, у кого нет истины, а тот, кто не ищет ее...

Мужчины редко появлялись дома: стадо требовало много внимания. А кроме того, скоро предстояли большие охоты и рыбные ловли, чтобы зимой не поминать нужду.

Вчера, глядя на белое пятно в небе, Хадко еще не знал, что научился молиться.
Вечером следующего дня он научился проклинать.

Хадне жила звериной правотой женщины, и находила в том и силы, и правду, и все то, что принято превозносить среди людей.

Странный человек рода Вэла не чтил ни богов, ни духов, не приносил жертв, не обращался к шаманам, и не было запрета, который он не нарушил. Он входил в нечистый чум роженицы, жене своей позволял резать щуку, не молился перед охотой, бросал гнать подраненного зверя, если встречался ему зверь лучший и больший; в его чуме не было ни священного верха, ни запретного низа. Он сам был и верхом и низом, люди и вещи располагались в жилище по его, Мэбэта, воле.

Ошалевшие от страха олени, чудом не поврежденные под градом стрел, мчали по становому пути этот аргиш мертвецов. На каждой из двух упряжек сидело по двое уцелевших Вайнотов. Хореи остались на дне нарт, о них забыли и завалили телами. Неудобства возницам в том не было: олени сами знали куда бежать — только бы подальше от страшного становища.

В сущности, похищенная девушка рода Вайнота еще не вошла в его семью, она была спорной землей, с которой нельзя ничего брать, пока дело не решено оружием и воинской удачей.

Его лук метал тупокнечные стрелы, они били по головам и преследователи падали оглушенные. После этой погони у них страшно болели головы, будто от чудесных грибов Одноглазой Ведьмы…

У них война, что свадьба — все по правилам.

Что касалось Мэбэта, то он не выказывал никаких чувств — ни гордости, ни радости, ни тем более беспокойства: он просто сделал дело, которое считал необходимым и достойным себя.

Она сказала, что никогда не давала тебе чудесных грибов, но не потому, что тебе нечем было за них заплатить, а потому что дураки и так счастливы.

Она сама научилась их готовить особым образом, знала, сколько гриба нужно съесть, чтобы вогнать душу в желаемое состояние — тихого забытья, детской радости, полного бесчувствия, слезливости, жалости к себе, равнодушия, восторга, как достичь временной слепоты или радужных видений…

Потом стало известно о пришельце в островерхой шапке, который, наевшись грибов, сел верхом на большое бревно и забылся. Забытье было настолько глубоким, что пришелец не заметил, как отдавил себе ятра и умер. Об этом говорили долго, ибо нелепая смерть всегда помнится крепче, чем всякая другая.

Она хотела умереть, и была уверена, что скоро это случится, но смерть не приходила — видно и здесь была на нее обида в мирах.

Две зимы назад пятеро пришлых иноплеменников, выброшенные своим народом, скитались по тайге, нападая на чумы юраков. Они пропали бесследно, когда наведались в становище любимца божьего. По весне охотники нашли в разных местах головы с татуированными лицами: Мэбэт закопал их в снег по границам своих угодий.

Оскорбления он ни во что не ставил, смеялся, когда кто-нибудь пробовал говорить ему в глаза те слова, которые люди не забывают и гордятся, когда отомстят за них.

Северный ветер, свирепый, страшный, всемогущий и проникающий всюду — вот, что означало имя Войпеля, лучшего пса Мэбэта, признанного царя собак тайги и тундры. Собаки знали: спор с этим широкогрудым лохматым чудовищем с глазами из голубого небесного льда может закончиться только смертью и, учуяв страшный запах, удирали от своих хозяев. Угроза быть повешенными на ремне, пугала их меньше, чем клыки Войпеля.