Джерело

Слишком поздно, Питер, — сказал он мягко.

Китинг кивнул головой:

— Пожалуй, я… знал.

Когда Китинг ушёл, Рорк прислонился к двери, закрыв глаза. Он испытывал невероятную жалость.

Никогда раньше он не чувствовал ничего подобного — ни когда Генри Камерон рухнул в конторе у его ног, ни когда Стивен Мэллори рыдал в его присутствии. Там всё было ясно. А здесь было осознание потери человеком достоинства и надежды, полного истощения, конца, без надежды на возрождение. В этом чувстве было что-то постыдное — Рорку было стыдно, что у него смогло сформироваться такое мнение о человеке, чувство, лишённое даже намёка на уважение.

Это жалость, подумал он и удивился. Ему пришло в голову, что в мире что-то неладно, если это ужасное чувство считается добродетелью.

— Ты можешь хоть раз в жизни держаться как человек?

— Как кто?

— Как человек. Просто. Естественно.

— Я так и держусь.

— Ты вообще способен расслабиться?

Рорк улыбнулся — он ведь и так сидит на подоконнике в совершенно расслабленной позе, лениво привалившись спиной к стене, болтая ногами. Даже сигарета висит между пальцев, которые совсем её не удерживают.

— Я не об этом! — взвился Китинг. — Почему ты не можешь пойти и выпить со мной?

— А зачем?

— Неужели обязательно должна быть какая-то цель? Непременно надо всегда быть таким чертовски серьёзным? Ты не способен хоть иногда сделать что-то без всякой причины, как все люди? Ты такой серьёзный, такой старый. Для тебя вечно всё такое важное, великое, каждая минута, даже если ты ни черта не делаешь! Неужели ты не можешь просто отдохнуть, быть не столь значительным?

— Не могу.

— Тебе не надоело быть героем?

— А что во мне героического?

— Ничего. Всё. Не знаю. Дело не в твоих поступках. Дело в том, как чувствуют себя другие в твоём присутствии.

— И как же?

— Неестественно. Напряжённо. Когда я нахожусь рядом с тобой, мне всегда кажется, что я поставлен перед выбором. Или я — или весь остальной мир. Я не желаю такого выбора. Не желаю быть изгоем. Хочу быть со всеми или, по крайней мере, не один. В мире так много простых и приятных вещей. В нём есть не только борьба и самоотречение. А у тебя получается так, будто ничего другого и нет