Цитаты из книги Doctor Zhivago

Може где и разговаривали. В домах не твари бессловесные. А може кого и домовой во сне душит.

Вы не понимаете, что можно быть атеистом, можно не знать, есть ли Бог и для чего он, и в то же время знать, что человек живет не в природе, а в истории, и что а нынешнем понимании она основана Христом, что Евангелие есть ее обоснование.

Самоуправцы революции ужасны не как злодеи, а как механизмы без управления, как сошедшие с рельсов машины. <...> Пока он им нужен, его терпят,им по пути. Но по первом миновении надобности его отшвырнут без сожаления прочь и растопчут, как многих военных специалистов до него.

Принадлежность к типу есть конец человека, его осуждение. Если его не подо что подвести, если он не показателен, половина требующегося от него налицо. Он свободен от себя, крупица бессмертия достигнута им.

Потому что, строго говоря, если взглянуть трезво, чем мы заняты, что у нас происходит? Налет на чужое жилище, вломились, распоряжаемся и все время подхлестываем себя спешкой, чтобы не видеть, что это не жизнь, а театральная постановка, не всерьез, а «нарочно», как говорят дети, кукольная комедия, курам на смех.

Они страшные чудаки и дети. Область чувственного, которая их так волнует, они называют "пошлостью" и употребляют это выражение кстати и некстати. Очень неудачный выбор слова! "Пошлость" - это у них и голос инстинкта, и порнографическая литература, и эксплуатация женщины, и чуть ли не весь мир физического. Они краснеют и бледнеют, когда произносят это слово!

В стихотворение, точно через окно в комнату, врывались с улицы свет и воздух, шум жизни, вещи, сущности. Предметы внешнего мира, предметы обихода, имена уществительные, тенясь и наседая, завладевали строчками, вытесняя вон менее определенные части речи.

Простая чернильная страсть, тяга к перу и письменным занятиям владела им.

Но, Федя-Нефедя, когда поедя?

Снегопад завешивал улицу до полу своим белым сползающим пологом, бахромчатые концы которого болтались и путались в ногах у пешеходов, так что пропадало ощущение движения и им казалось, что они топчутся на месте.

Что о ней думаю? Как это думаю? А чего тут думать. Некогда.

И для каламбуров не время. Бывают, понимаешь, моменты, когда не до них.

Над городом, как полоумные, быстро неслись тучи, словно спасаясь от погони. Их клочья пролетали так низко, что почти задевали за деревья, клонившиеся в ту же сторону, так что похоже было, будто ими, как гнущимися вениками, подметают небо.

Озарённая месяцем ночь была поразительна, как милосердие.

Солнце, тоже казавшееся местной принадлежностью, по-вечернему застенчиво освещало сцену у рельсов, как бы боязливо приблизившись к ней, как подошла бы к полотну и стала бы смотреть на людей корова из пасущегося по соседству стада.

Замелькали последние минуты, считанные, бесповоротные.

Хотя был ещё день и совсем светло, у доктора было такое чувство, точно он поздним вечером стоит в тёмном дремучем лесу своей жизни. Такой мрак был у него на душе, так ему было печально. И молодой месяц предвестием разлуки, образом одиночества почти на уровне его лица горел перед ним.