About Face

Брунетти знал, что в разное время красивыми считались разные черты лица и разные фигуры. Наверное, когда писался портрет, тучность дамы представлялась ее мужу или любовнику вполне привлекательной. Но весь ее облик, прямо-таки вопиющий о свинячьем обжорстве, был оскорбителен в любую эпоху. Кожа женщины лоснилась салом, а вовсе не здоровьем; зубы, казалось бы, такие белые и ровные, неуловимо напоминали пасть хищника; в складках жира, свисающего с запястий, угадывались залежи грязи. Платье, распираемое изнутри огромной грудью, не столько прикрывало, сколько из последних сил сдерживало телеса, так и норовящие вывалиться наружу.

Но, как и заметил граф, портрет был написан настоящим мастером: яркие мазки кисти ухватили блеск глаз, золотистое сияние волос, даже мягкую роскошь красной парчи, открывавшей слишком много обнаженной плоти.

— Поразительно современная картина, — сказал граф и увлек Брунетти к двум стоящим рядом бархатным креслам, которые, судя по виду, изготовили для высшего духовенства.

— Не понимаю, — покачал головой Брунетти, усаживаясь в оказавшееся удивительно удобным гигантское кресло. — Современности я в ней совсем не вижу.

— Эта дама олицетворяет собой мир потребления, — объяснил граф, кивнув в сторону портрета. — Ты только посмотри на нее. И представь, сколько всего она за свою жизнь съела, чтобы нарастить такую массу, не говоря уж о том, сколько ела, чтобы обеспечивать эту массу энергией. Взгляни на цвет ее щек — она явно была не дура выпить. Опять-таки, можно только догадываться, сколько она пила. А эта парча? Сколько шелковичных червей погибло, чтобы ей сшили платье и накидку? Сколько их пошло на шелк для ее кресла? И эти драгоценности! Как думаешь, сколько мужчин умерло в шахтах, добывая золото для ее цацек, сколько погибло ради рубина в ее кольце? А это блюдо с фруктами на столе? Кто вырастил эти персики? Кто изготовил стакан, что стоит рядом с блюдом?

Брунетти взглянул на картину по-новому. Она и впрямь олицетворяла богатство, которое питает культуру потребления и цветет благодаря ей. Граф был прав: теперь Брунетти смотрел на портрет именно так. Впрочем, с тем же успехом его можно было считать всего лишь примером высочайшего мастерства художника и отражением вкусов той эпохи.

Спустя какое-то время Паола услышала, как он хихикнул. Затем Брунетти рассмеялся в голос.

— Мастеру, конечно, удается иногда вызвать у меня улыбку, но, надо признать, так хохотать над его книгами мне ни разу не доводилось, — сказала она.

— Ты только послушай, — сказал Брунетти и отыскал глазами абзац, на котором остановился. — «Философы утверждают, и весьма обоснованно, что одно только выражение лица может служить признаком невыполнения сыновнего долга». Цицерон.

— Может, распечатаем и на холодильник приклеим? — предложила Паола.

— Ты погоди, — зашелестел страницами Брунетти. — Тут в начале еще одна цитата была, даже лучше этой. — Он быстро листал книгу.

— Что, тоже для холодильника?

— Нет, — ответил он, прервав на секунду свои поиски. — Ее скорее следует поместить во все государственные учреждения страны; лучше всего — выбить в камне.

Паола повращала рукой, призывая Брунетти поторопиться и найти уже эту цитату.

Через пару минут он наконец отыскал нужное место. Устроился поудобнее, вытянул руку с книгой вперед и, повернувшись к Паоле, повел речь:

— Цицерон перечисляет обязанности каждого уважающего себя консула, но, я думаю, они распространяются на всех политиков. — Паола кивнула, и Брунетти, уставившись в книгу, начал с выражением читать: «Он обязан оберегать жизнь и интересы каждого человека, отвечать высоким запросам соотечественников-патриотов и ценить благополучие общества выше своего собственного».

Паола молчала, обдумывая эти слова. Наконец она закрыла свою книгу и бросила ее на стоящий рядом столик:

— А я-то думала, это я беллетристику читаю.

— Очаровательно, — заметил Брунетти, ткнув пальцем в последние две новости. — Городская администрация не успевает выдавать лицензии всем желающим открыть отель, а когда отвлекается от этого милого занятия, то тут же заявляет, что ее беспокоит количество туристов в городе.

— Votta a petrella, е tira a manella, — ответил Серджио, подняв глаза от стакана, который он натирал до блеска.

— Это на диалекте? — поинтересовался удивленный Брунетти.

— Ага, — кивнул Серджио. — «Кидай камень и прячь руку за спину», — перевел он.

Брунетти расхохотался.

— Даже не знаю, почему ни одна из наших новоявленных политических партий не возьмет себе эту фразу девизом. Это же для них идеальный слоган — делай гадость, и в кусты, будто ты тут ни при чем. Восхитительно, — смеялся Брунетти. Прямота поговорки пришлась ему по душе, и он все никак не мог успокоиться.