Playing for the Ashes

Любовь ранит слишком сильно. Почему мы ждем, что она будет чудесной? Любовь — это цепь мучений. Как будто заливаешь сердце кислотой.

Но разве нельзя одни отношения сменить другими?

— Можно развить новые отношения. Но шрам от старых остается. А на шрамах ничего не растет. Сквозь них ничто не может прорасти.

Она могла выбрать между адюльтером и алкоголем, но вместо этого принялась творить добро.

Но правда состоит в том, что как только вы начинаете в кого-то верить, как только вы позволяете чьей-то прирожденной доброте (а она действительно существует, эта истинная доброта, которой одарены некоторые люди) прикоснуться к вам — все кончено. Рушатся не только стены, раскалываются доспехи. И вы истекаете кровью, как спелый фрукт соком, кожура надрезана ножом, и мякоть обнажена для поглощения. ....

Лето всегда было временем забвения, когда солнце выжигало все проблемы.

Я усвоила два урока. Первый - что существует правда. Второй - что ни согласие с этим, ни осознание правды не делает тебя свободной.

Есть у меня шанс прийти в себя, когда она разобьет мне сердце?

• Там, где дело касается любви, мы все, так или иначе, в себя приходим.
• Да?
• В любви сексуальной? Это так. Романтической? Да. Но что до прочей, от этого мы никогда не исцеляемся.

Она всегда готовила себя к худшему. Заранее знала, чего ожидать. Но периодически - с каждым третьим или четвертым разговором с матерью - она чувствовала, как часть сил покидает ее, словно размывается утес из песчаника, о который слишком долго бились океанские волны.

Как отличить танцора от танца.

Забвение означает, что ты боишься учиться у прошлого. Но простить придется.

Любовь возникает из ничего и созидает по мере своего роста. А без нее весь мир опять погрузился бы в хаос.

«Женщины. Женщины. Причуды их ума. Вопросы. Допытывания. Доводящая до исступления нерешительность. Боже милосердный. Монашество и то лучше».

Мертвые мертвы, что бы кто ни говорил или ни делал. Ничто не изменит этого факта для живущих.

И я поняла, что наконец-то власть перешла ко мне.

Странное чувство. Никакой радости осознание этого мне не принесло, только ужас, страх и ответственность. Ничего этого мне не хотелось, особенно последнего.

Я обнаружила, что все-таки состарилась, инспектор. Я больше ничего не понимаю. Мужчины и женщины. Мужья и жены. Родители и дети. Ничего не понимаю.

— Томми, — проговорила она. — Я всего лишь хотела знать…

— Хватит, — отрезал он и подумал: «Женщины. Женщины. Причуды их ума. Вопросы. Допытывания. Доводящая до исступления нерешительность. Боже милосердный. Монашество и то лучше».

И что сказала мама?

— Она превознесла твои добродетели. Ум, участливость, остроумие, честность, нравственную чистоту. Я спросила про твои зубы, но тут она ничего определенного сказать не смогла.

Как выдают себя люди, не говоря ничего.

Одного ребенка другим не заменишь. Это не собаку завести.