The History of Violets

Уругвайскую поэтессу Маросу ди Джорджо соблазнительно было бы причислить (хотя бы по географической инерции) к латиноамериканским "магическим реалистам": в конце концов, она пишет об ангелах, снующих из комнаты в комнату и не дающих проходу жильцам, гладиолусах-лунатиках, наполняющих спальни запахом смерти, утренних визитах Господа Бога и "маленьких подземных созданиях", до рассвета бьющих под окнами в барабаны. Однако по интонациям она разительно отличается от соседей по континенту/жанру. Вместо красочных визионерских фантазий и удушливых игр с альтернативной логикой - кристальная сосредоточенность, небывалая ясность взгляда и удивительная деликатность; преобладающие настроения - ностальгия, смутная тревога и щемящая нежность; ощущения от чтения - как будто перебираешь кукольную посуду, не самую, может быть, изысканно сработанную, но внушающую трепет своей настоящестью и инаковостью. Для Маросы (или ее альтер-эго - маленькой девочки) в кочане капусты ("...я помню кочаны капусты: белые, складчатые - земляные белые розы, мраморные, фарфоровые!.." ) не меньше магии, чем в "яйце ангела" или кольце, доставшемся ей от "маленькой подземной жительницы"; это поэзия - при всей ее сюрреалистичности - очень "вещная", исполненная по-детски завороженного внимания к обыденным предметам. "Бессмертные поля охоты ее детской души", "темные селения детства"... Наиболее, наверное, близкое из того что я читала - это "Я пасу облака" Патти Смит (Патти еще вспомнится ближе к концу книги, со стихотворением, которое практически "horses-horses-horses-horses"); или вот еще "Sleep Has His House" Анны Каван, особенно, опять же, во второй половине сборника, где все ощутимее нарастает тревога (например, текст 26 - совершенно, стопроцентно кавановский; хотя, раз уж зашла о том речь, у Патти тоже есть вещи абсолютно в духе Каван). Да и вообще эта пепельно-пастельная сага у меня как-то больше ассоциируется с англоязычной литературой.

I remember the white, folded cabbages—white roses of the earth, of the
gardens—cabbages of marble, of most delicate porcelain; cabbages holding
their children inside.
And the tall blue chard.
And the tomato, a kidney of rubies.
And the onions wrapped in silky paper, rolling paper, like bombs of
sugar, salt, alcohol.
And the gnome asparagus, turrets of the kingdom of gnomes.
I remember the potatoes, and the tulips we always planted among
them.
And the snakes with their long, orange wings.
And the tobacco of the fireflies, who smoked without ceasing.
I remember eternity.