Any Human Heart

Нелегко жить с воспоминаниями о том, что ты видел и что, возможно, обязан был делать.

Чтение старых дневников – источник и откровений, и потрясений.

К этому в конечном счёте и сводится жизнь: к совокупности всего везения и невезения, какое ты пережил. Вот простая формула, которая объясняет всё. Подведи итог – взгляни на прошлые их скопления. Ничего ты тут поделать не можешь: никто не делит их с тобой, не относит это сюда, а это туда, всё просто случается само собой.

Что мне нравится в гольфе? Он не требует большого напряжения сил, а это уже достоинство. Думаю, величайшее его преимущество, как спортивной игры, состоит в том, что как бы неуклюж ты ни был, ты всё равно сохраняешь возможность произвести удар, который сравняет тебя с лучшими игроками мира.

Последние акты писательской жизни обычно остаются неосвещёнными, поскольку реальность их слишком позорна, слишком грустна, слишком банальна.

События великой важности в пересказе что-то теряют.

По мере того, как стареешь и существование твоё становится всё более упорядоченным, всё большую привлекательность приобретает уютный, умеренный, лишённый хлопот вариант Примерной Жизни.

Эти десятилетние куски, на которые нарезают жизнь паспорта, являются жестокими напоминанием о смерти.

Так оно чаще всего и бывает в жизни: она не желает удовлетворять свои нужды, нужды рассказчика, которые по твоим ощущениям существенно важны для придания хотя бы грубой формы времени, проведённом тобой на этой земле.

Мои грехи принадлежат мне и только мне одному.

Горячие лепёшки с маслом и джемом – что может быть прекраснее? В тот день, когда они перестанут доставлять мне наслаждение, я пойму, что душа моя умерла.

Нет смысла просто сидеть и ждать, когда с нами случится то или иное потрясающее событие – мы должны сами инициировать их.

Мы ведём дневники, чтобы ухватить и удержать ту совокупность наших „я“, которые и образуют нас, отдельных человеческих существ. Я и есть все эти люди – все эти люди суть меня.

Я приносил клятву в абсолютной искренности и объявил, что не стану стыдиться никаких откровений, к коим искренность эта меня подтолкнёт. Почему мы, люди, ведущие дневники, так настаиваем на этом? Страшимся ли мы отступничества, всегда грозящего нам, – потребности что-то подправить и скрыть? Существуют ли в наших жизнях подробности – то, что мы делаем, чувствуем, думаем, – в которых мы не смеем признаться даже себе, даже в абсолютной интимности наших интимных записей?

Они больше заинтересованы во власти, — сказал он, — и лучше организованы. Свои принципы они пока отставили в сторонку, чтобы победить в этой войне. А у нас только и есть, что принципы. В этом наша беда: мы, анархисты, хотим лишь одного — свободы для народа, мы жаждем ее и ненавидим привилегии и несправедливость. Просто мы не знаем, как ее достичь

Потом я ещё поспорил с Диди Блэйн об Уорхоле - которого она считает Антихристом. По крайней мере, Уорхол умеет рисовать, сказал я: умеет, но не хочет - это совсем другая стратегия.

Ивлин Во разговаривал в баре с какими-то людьми, я дал ему понять, что только-только вернулся из Испании, рассказал, какое сильное впечатление произвел на меня душевный настрой Республиканцев и военные действия. Ивлин Во с жалостью смотрел на меня своими расширенными, яркими голубыми глазами. "Испания не имеет никакого отношения ни к вам, ни ко мне, Логан", - сказал он. И тут же, противореча себе, спросил, видел ли я сожженные церкви.

Нужно больше читать. Я, наконец, принялся за испанский роман Хэмингуэя "По ком звонит колокол" - беда да и только. Что на него нашло? Почему он так плохо пишет?

Логан Маунтстюарт, его настроения:
(а) нормальное — внешне спокоен, внутренне стоичен.
(б) аномальное — пьяная сентиментальность. Все в жизни хорошо и прекрасно.
(в) опасное — внешне неразговорчив, внутренне неистовствует от ненависти к себе.