Чрево Парижа

— Если вы когда-нибудь станете министром, я вам посоветую, как украсить Париж.

— Вы в своей области художник, вы политик-мечтатель. Держу пари, что вы проводите здесь вечера, созерцая созвездия, которые кажутся вам избирательными бюллетенями в мире бесконечности… Вы попросту щекочете себя вашими идеями справедливости и истины. Это так же верно, как то, что ваши идеи, наравне с моими эскизами, наводят на буржуа панический ужас…

— Кстати, вы позволите мне быть откровенным? Так вот, за то я вас и люблю, что вы, по-моему, совершенно так же занимаетесь политикой, как я живописью. Вы себя, мой милый, щекочете.

Они были свободны и бесстыдны, как воробьи, которые любятся на краю крыши.

Благопристойный супружеский мир был предметом ее гордости, она никогда не призналась бы, что в ее отношениях с мужем может быть хоть малейшее облачко.

— Если мы хотим приучить такую страну, как Франция, пользоваться свободой, нам понадобится десять лет революционной диктатуры.

— Классовый эгоизм — одна из самых надежных опор тирании.

— Народ устал, он тоже хочет получить свою долю благ. (...).
— А мы хотим получить нашу долю. От всех революций выигрывали только буржуа. А теперь хватит! Революция прежде всего будет служить нам.

— Надо будет все начисто смести. Ствол дерева прогнил, мы должны его свалить. (...).
— Однако, если вы срубите дерево, необходимо будет сохранить семена… А я полагаю, что, напротив, нужно сохранить дерево, чтобы привить ему новую жизнь…

Он слишком щедро отдавал свою силу мечте.

Он привык вести себя с женщинами, как мужчина, который не рассчитывает на успех.

- Когда собираешься жениться, о глупостях вроде бы не думаешь.

Его нервное беспокойство означало не что иное, как возврат к кайеннским раздумьям, к горечи, вызванной незаслуженными страданиями, воспоминанием о своей клятве отомстить когда-нибудь за человечество, воспитуемое кнутом, отомстить за попранную справедливость.

От нее пахло землей, сеном, вольным воздухом, вольным небом.

Она смеялась не зубоскальства ради; она смеялась добрым смехом женщины, радующейся удаче другого человека.

Началось медленное расстройство сознания, безотчетная тоска, которая перешла в острое нервное возбуждение.

После семи лет страданий его окружил такой покой, такой строго размеренный быт, что он едва чувствовал биение жизни. Он плыл по течению, почти бездумно.

Отрадой для Флорана, сокровенной мечтой его самоотверженного сердца было бы всегда жить в обществе юного существа, которое не становилось бы взрослым, которое он непрестанно учил бы и, любя в нем чистоту, любил бы все человечество.

Прежнее ремесло учителя, травимого своими питомцами, вооружило его ангельским терпением; он умел сохранять профессиональное хладнокровие педагога, когда внутри закипал гнев, а сердце от унижения исходило кровью.

От треволнений политики сыт не будешь.