Sweet Days of Discipline

Высший балл великолепному тексту не потому, что его так же оценил мой до безумия любимый Бродский. Высший балл за то, что я не только услышала крик отчаяния, но и увидела воочию эту рефлексию, этот экзистенциальный ужас, от которого нужно отгородиться, но не "можется" - завораживает непреодолимо.

Я всегда была против воспитания в закрытых школах-интернатах, пансионах и прочих тюрьмоподобных местах, какими бы элитными и привилегированными они ни были. В них витает совсем иной дух, поразительно отличающийся от атмосферы обычных учебных заведений. Это не только схожесть с тюрьмой - от них веет чем-то нехорошим, тщательно скрываемым нехорошим. Это моё предубеждение. Но существует ещё известный факт: закрытые школы деформируют личность, подгоняя под определённые рамки, перекраивают её воздействием неизбежности - ты обречён существовать в этой замкнутости. Ты - НИКТО вне этих четырёх стен. И так из года в год. Самый мощный яд, действующий именно на жизненно-важные эмоции.

Читая рассказ безымянной героини, которая ввела меня в удушающий мирок пансионов, куда её спровадили ещё 8-летним ребёнком, первое, на что я наткнулась - это погребальные ниши: пристанища девочек с живыми глазами, но помутнённым разумом. Это когда сознание стирает самое себя замедленным, сомнамбулическим взмахом, оставляя грязное пятно, нечто размытое, потерявшее цельность.

Меня неотвязно преследует Мунк. Он говорил, что "Крик" отражает ужас, пережитый им на мосту, в кроваво-красном свете уходящего солнца, льющемся на землю словно проклятие. "Крик" - это крик Природы, её плач, по словам художника.
Наверно, человеческая природа плачет теми же безысходными слезами.

П.С. Книга не оправдает ожиданий тех, кто любит "чтобы всё было понятно, чтобы всё по полочкам".

Книжечка совершенно маленькая, но дает обширный срез из жизни героини. Она из обеспеченной семьи, но родители в разводе. Её никто не спрашивает, что она хочет, просто отправляют из одного пансиона в другой. Одиночество, замкнутость, лицемерие, зависть, лже-дружба - через это всё придется пройти юной героине, чтобы обрести себя.
Символично название. В юности школьные годы кажутся на самом деле несчастливыми, но есть рассматривать это время ретроспективно, то оно получается самым (или почти самым) счастливым временем в жизни.

(вжууух-жуух)
Если и сравнивать эту книгу с каким-либо материальным объектом, то только с качелями. Представьте, как вы катаетесь на них из счастливого состояния в несчастливое и обратно, вас захватывает чувство лёгкости и падения, мир может утратить чёткие ориентиры, а земля — свою незыблемость, но вам будет очень-очень приятно — эта книга именно такая.
Хотя, пожалуй, это не совсем точная метафора, ведь счастливые годы вовсе не противопоставляются несчастливым, наоборот, всё происходит одновременно. Это не две крайние точки траектории качания, а сами качели и есть. Добротные такие качели, хотя и не занимающие много места (едва наскребётся сотня страниц). Но ощущения от них вы теперь можете себе вообразить.

(вжууууух-жууух)
Я бы этому типу качелей дала название «любовь — дружба»,

Любовь, основанная на дружбе, и дружба, граничащая с любовью, — это то сложное состояние, о котором пытается рассказать вам главная героиня. Испытывали ли вы когда-нибудь подобное? Сможете ли вы понять её? В каком-то смысле книга может выступать не только как качели чувств, но и как лакмусовая бумажка, по впечатлениям от взаимодействия с которой можно судить о человеке.
Но судить людей мы не будем, судить будем персонажей. Всем встать. Суд идёт.

(вжууух-жуух)
После прочтения книги я целых десять минут думала, что безымянная главная героиня — дочь нацистов, бежавших из Европы «крысиными тропами» в Бразилию. Какое-то странное, косвенное подтверждение этой теории давал и приказной тон писем из Бразилии, и особые распоряжения по изучению немецкого языка, и пренебрежительное отношение к языку французскому.
Потом меня отпустило, и я даже специально перечитала некоторые отрывки, чтобы убедиться, что девочка по национальности могла оказаться кем угодно (может быть, итальянкой?) и что ей просто не повезло с родителями (это точно). Описание виллы, в подвалах которой «хранились большие запасы еды на случай вторжения немцев», и упоминание бомбоубежища, а также приезд матери, который был бы невозможен, будь она и впрямь беглой нацисткой, — этих крох информации про семью героини оказалось достаточно, чтобы переменить точку зрения и выдохнуть.

(вжууууууух-жууууух)
Информативность романа противоречива — или, во всяком случае, требует долгого послекнижного осмысления. Именно информативность, а не информация. С фактическим материалом всё в порядке. Но если вы захотите узнать о главной героине больше, вас ждёт разочарование. Какие-то вещи лежат на поверхности, например, её чувства или то, как она упивается печалью. Или как устроена жизнь в частных школах, интернатах, пансионатах при монастырях, какие бытуют нравы среди девочек, какая атмосфера царит в послевоенные годы. Казалось бы, всё просто, и это роман, в котором рассказчица хочет рассказать нам совершенно определённые вещи, частично оставаясь в тени, чтобы не мешать читательскому восприятию. Ведь если рассказчик не говорит о чём-то, считается, что это не обязательно нужно для понимания того, о чём он всё же в итоге говорит.
Однако другие вещи почти демонстративно умалчиваются, и от этой демонстративности лишь ярче вспыхивает интерес к осмыслению контекста. Имя главной героини. Какой у неё родной язык. Откуда она родом. Кем были её родители. Как сложилась её судьба после отъезда из пансионата. Главная героиня, рассказывающая нам свою историю, просто потрясающе скрытная. Героиня (точнее, автор) опускает всё, что считает непринципиальным, и это наводит на определённые размышления. Например, как определить время действия романа? Это не принципиально, но вопрос интересный. Упоминание визита Ленина (и тут Ленин! Везде Ленин! Как будто нам мало в октябре Ленина! Хорошо, хоть про Октябрьскую революцию не упоминается=) в Швейцарию могло бы сбить вас с толку и заставить сомневаться, какую именно войну героиня имела в виду, но одно-единственное за всю книгу упоминание Гитлера быстро расставит всё по местам. А по вскользь оброненной фразе, что мать героини собирается уплыть за океан на лайнере «Андреа Дориа», легко сузить время действия до любых двух лет с 1952 по 1956-й (это плавание было примерно через год после начала основных событий, а первый рейс лайнера состоялся в 1953, и уже летом 1956 кораблик затонул у побережья Нью-Йорка). И так далее, и тому подобный вжух. Понимаете, о чём я? И так во всём: автор упоминает, казалось бы, незначительные детали, ничего толком не рассказывая, но стоит лишь задуматься и осмыслить контекст... Если бы не эта скрытность, мне бы вряд ли пришло в голову воображать всякие ужасы о родителях героини.

(вжууууух-жууух)
Или, например, интересна её избирательная память на имена. Сперва кажется, что героиня помнит и приводит только имена самых ценных для неё людей, сыгравших в её жизни важную роль: Фредерика — её возлюбленная подруга, вокруг общения с которой и строится сюжет, или Марион, претендовавшая на сердце и покровительство героини, но слишком гордая, чтобы просить дважды, или Мишлин, общение с которой стало контрастом для отношений с Фредерикой. И так далее, и тому подобный вжух.
Но потом обращаешь внимание, что имена важных людей героиня помнит наряду с некоторыми, врезавшимися в память, но намного менее важными. Однако качели снова переносят меня из одной точки восприятия в другую, и я уже думаю, что имена действительно важны, и нужно только позволить себе догадаться, почему. Ведь если человек не называется по имени, то его в каком-то смысле и не существует? Как звали родителей героини, которые в восемь лет отправили её в монастырский пансион и с тех пор принимали самое скромное участие в её жизни? Как звали соседку по комнате? И так далее, и тому подобный вжух.

(вжууууух-жууух)
Каким бы запутанным и недосказанно интересным ни казался внутренний мир главной героини, не менее интересны и другие персонажи. Ненормально вдумчивая Фредерика, как будто отгораживающаяся от мира во всём, вызывает восхищение не только у главной героини, но и у читателей — пока они не узнают её тайну. И тогда уже начинаешь размышлять, а не является ли всё это психологическими последствиями войны? И что же тогда? Это книга о людях, переживающих такие последствия? На фоне Фредерики главная героиня психически почти здорова. А ненормально позитивная Мишлен? Как далеко можно зайти в желании быть весёлым и беззаботным?
Обе подруги героини-рассказчицы — яркие и не совсем нормальные, поэтому они находятся в одной крайней точке траектории качания, а в другой крайней точке — все безымянные «герои жизни» нашей безымянной героини, которые не то чтобы нормальны, но хотя бы вписываются в зыбкие рамки допустимого безумия, которое после войны стало практически нормой.

(вжууууух-жууух)
Даже само подражание эффекту пробуждения героини после знакомства с Фредерикой наводит на мысли о том, что с миром в те времена было не всё гладко. И на этом фоне героиня взрослеет, обретает цельность, думает о прошлом и старается избегать будущего. Фредерика будто разбудила её от долгого сна — у подростков часто бывает подобное ощущение (во всяком случае, у меня было), — и именно с этого момента рассказчица начинает свою историю.
Но для контраста вас непременно качнёт из «мира до Фредерики» в мир «после Фредерики», потому что героиня снова «заснёт» до их следующей встречи. Это, конечно, не так, это не может быть так, однако «мира вне Фредерики» попросту не существует. Поэтому, было ли не всё гладко в послевоенном мире, нас остаётся догадываться самим, в полном одиночестве.

(вжууух-жуух)
Именно в этом, кстати, и заключается подлинная суть сравнения романа с качелями. Вы катаетесь на них, у вас за спиной стоит автор и изредка подталкивает, поддерживая определённый темп, но катаетесь вы всё-таки в одиночку, то взлетая, то падая, глядя вперёд и думая обо всём на свете.
В какой-то момент чтение закончится, автор вас покинет, но и тогда спускаться на зыбкую землю вовсе не обязательно. Можно ещё немного покататься. Не торопитесь. Качели полностью в вашем распоряжении.

Отношения со швейцарскими авторами надо, наконец, будучи честной с самой собой, признать ошибкой. Это же невыносимо просто, что ни читаю - словно с отвращением жую суррогат еды, дескать, полезно, витаминами набито под завязку, надо скушать; ни вкуса, ни запаха, еда в коробочках/брикетиках. Так и книги - каким бы экстравагантным и провоцирующим ни был сюжет, какими бы драматичными и волнующими ни были переживания, какой бы захватывающей ни была история - всё равно остается ощущение, что рассказывают её, лежа на кушетке психоаналитика, изо всех сил напрягаясь в поиске подспудных мотивов, комплексов; рассказывают её, рефлексируя так, что хочется одновременно зевать и пинать рассказчика под ребра, не будь, дескать, таким бесчувственным и безымоциональным роботом. Я думаю, что это фантастическая история про другую планету: население состоит из мыслящих и глубоко чувствующих деревянных чурбанчиков сплошь с законченным образованием психоаналитиков. И фон, дивный фон: горы в легкой дымке тумана...

«Все мы, купив какую-нибудь старую книгу, находили там засохшие лепестки, которые от одного прикосновения рассыпались в прах. Выцветшие лепестки. Могильные цветы». Эта история – те самые лепестки. Хрупкие, почти что прозрачные. Проводишь по ним пальцем – лёгонько так, затаив дыхание – и слышишь лёгкий хруст, следом – едва ощутимый аромат, в котором ещё чувствуется прелесть цветочного расцвета, но на самом деле это лишь отголосок прекрасного былого, уже мёртвого, погребённого. У каждого есть такой засушенный цветок, какое-то воспоминание, наложившее отпечаток на всё дальнейшее. Чаще всего корни – тоже засушенные, но не ломкие, нет, они крепко держат, не вырваться – уходят в детство. Рассказчица до последнего оставалась загадочной фигурой, умалчивалось даже её имя, а этот холодный, такой отстранённый тон, будто она не о себе рассказывала, а о какой-то незнакомке, к которой не сильно-то и привязана... отчего-то это внушало тревогу. Вроде бы спокойный сказ, ничего страшного в нём не происходит, но – это чувство, что за этой смиренностью скрывается крик отчаяния... С восьми лет в пансионах, разных, но на самом деле одинаковых. Попытайся она их все вспомнить – ничего не получится. Лишь однажды на это однообразное существование была брошена тень, и имя ей – Фредерика. Увидев новенькую, героиня впервые за долгое время встрепенулась, заинтересовалась. Оживилась. Возможно, это был шанс обрести ту самую задушевную подругу, о которой мечтает каждая. Возможно, это был... шанс. Шанс на что-то настоящее. «Звенит колокольчик – мы просыпаемся».

«Возникло необъяснимое предчувствие, что история эта уже написана. Что она завершилась. Как наши жизни». Покой и безмятежность, чистота и порядок, распорядок и правила. Казалось бы, не место, а настоящая Аркадия. Девочки должны радоваться. Девочки должны помалкивать. Девочки должны благодарить. Должны. Им же не должен никто. Фредерика была настоящей умницей: красавица, отличница, скромница. Смотря на неё, Рассказчица решила: она должна её завоевать, и посему начала лепить свой образ. Впрочем, все они там это делали, «у каждой воспитанницы пансиона своя чечётка», но какие они были на самом деле? Героиня этого не знала. Сами девочки, думается, тоже. Не зря проводились постоянные сравнения со смертью, потому что вот они, такие молодые, но при этом уже умирающие, их выращивали словно скот на убой, уничтожая в них индивидуальность, приучая к послушанию, искореняя искренность. Вот молчаливая девочка, которая безропотно сносит ласки начальницы; ей уже всё равно, в глазах – пустота. Вот лучшая ученица, её взгляд устремлён в никуда; в нём нет жизни, в нём нет ничего. Вот местная веселушка, «в ночных грёзах танцевавшая на балу, выросшая среди развалин»; где находился её дом, поднимала ли она руку вместе с родителями? Да, мир в это время погряз в страшном. Знали ли об этом девочки? Нет. Им ведь незачем. Застывшие улыбки, заученные реплики, сонная дремота. В них всё было погребено – чувства, эмоции, желания. Имена, лица, голоса? Всё стёрто из памяти, лепестки давно уже истлели. Вот и думай, жизнь это или смерть. «Звенит колокольчик – мы ложимся спать».

«Мне стало страшно, хотелось сказать ей – берегись, спасайся, но я не знала, от чего ей спасаться», – да откуда же тебе знать, милая, откуда... Это действительно страшная история, пусть ничего страшного в ней не происходило. Давящее тревожное чувство не отпускало до последней строчки, а ощущение бесконечного одиночества? Оно до сих пор со мной, хотя прошло уже полдня с того момента, как книга была водворена на полку. Слог, конечно, чудесный. «Лицо Фредерики становилось необычайно гладким, плоть, покрывавшая кости, казалась ранящей, как лезвие. Глядя на это лицо, я представляла себе лунный серп в небе Востока, который срезает головы спящих», – такое хочется перечитывать, смаковать, запоминать. Многим эта книга напомнила мне неаполитанский квартет Элены Ферранте, и дело даже не в “дружбе” дев (какая же это дружба) и не в тех куклах (но эта деталь!..), дело в самом настроении. Потому что героини могут не вызывать симпатии, могут даже раздражать, но... вот как им быть? Одна, несмотря на всю свою вышколенную идеальность, не смогла найти своё место, застряла на перепутье, окончательно окаменела. Другая отчаянно рвалась во внешнее, но, судя по перебиранию растёртых лепестков давно минувшего, она всё ещё пребывала в том внутреннем. Они – как птицы, которых вырастили в клетке. Смотри-ка, пернатая, дверца-то открыта! Казалось бы, лети, но далеко не каждая решится на этот шаг, даже если будет очень сильно этого хотеть. Потому что этот чёртов пансионский колокольчик... порой от его звона никуда не деться. Никуда. «Звенит колокольчик – и всё кончено».

Мой проклятый нечитун потоптался и здесь. Вместо обещанных четырёх часов , я тянула с этим небольшим романчиком четыре дня. Скука та ещё, тоска неодолимая. От книги исходит аромат формалина. Любимое слова автора – мёртвый. Мёртвое у неё всё: цветы, занавески, взгляд, язык, тишина. О смерти напоминают засушенные между строк книг цветы, ничего не выражающие лица воспитанниц пансиона. Девочке, прочим между, всего пятнадцать. Она ещё жить не начинала, а уже размышляет о смерти. А чего я ждала от той, мать которой воспитывает её через инструкции к начальнице пансиона и находит лишь несколько минут посмотреть на свою дочь из окна мимо проходящего скорого поезда?
Всё в книге безрадостно. Иногда меня посещала мысль, что лучше бы мне довелось читать про насилие в стенах закрытой школы, чем вот так медленно по течению ни о чём. Хоть какое-то движение. Мысль автора не просто растекается недоваренным желтком по тарелке, она размазывается, переходит от одного к другому и снова возвращается к прежнему. Да собственно и мыслей-то нет.
Странная девочка, странные мысли, странная дружба. Кто, где и зачем?

Воспоминания о детстве. И написаны рвано, как отдельные эпизоды прошлой жизни, которые сохранились в памяти. Одиночество и скука на фоне идиллических пейзажей в лучшие годы жизни. Погоня за не понятным, попытка разгадать тайну, как соломинка, спасающая от скуки или помогающая не умереть. Воспоминания в которых страдания, как времяпрепровождение, а в лицах новорожденных - черты стариков, и даже праздники с привкусом тлена. Воспоминания, которые то ли были, то ли лишь игра воображения.
Есть весьма необычные метафоры, мрачные только.
Очень атмосферная книга. В которой закрытый пансион для детей, для их воспитания и образования похож то ли на хоспис, то ли на дом престарелых. За стенами которого жизнь, которой нет.
Чем-то похожа на "Дом в котором..."

Есть такая страна Швейцария. Одна моя знакомая как-то оказалась там замужем. Муж практически идеальный – умный, сдержанный, обеспеченный. Да и страна – как с открытки, живи – не хочу. Но барышня была впечатлительная, не выдержала, позорно сбежала из этого рая на земле. А то, говорит, умерла бы со скуки. Муж, впрочем, не растерялся, нашел себе жену выходного дня. Всё чинно-благородно, встречаются по выходным, едят вместе, слушают классическую музыку…
Ещё одна хорошая знакомая, случайно оказавшись в этой самой Швейцарии пару месяцев назад, до сих пор пребывает в шоке. Нет, не от красоты и запаха денег, витающего в воздухе.
– Представляешь, – всплескивает руками она. – Там ощущение такое, что вокруг каждого человека оболочка. Абсолютно непробиваемая. Даже подойти страшно.
В Швейцарии есть литература. И она полностью отражает швейцарское состояние духа. Минимум эмоций, от их отсутствия просто каменеешь. Минимум событий – ну, ещё бы, дело-то происходит в закрытом пансионе. Рефлексии, как таковой, тоже нет – есть игра в рефлексию. Сплошные домыслы. Кто на кого как посмотрел, да что кто имел в виду, да у кого что на уме. Игры разума. Настолько высушенные, что кажется слышишь, как клеточки мозга трутся друг о друга. Скрип-скрип, шмурыг-шмурыг.
Невероятно скучная книга. Да, прочитать можно за четыре часа, и даже быстрее. Вспоминать можно всю жизнь. Причем недобрым словом.

Даже характеристика от такого видного деятеля в литературе, как Бродский, даже несколько литературных премий не смогли мне показать и объяснить, что в этой книге такого необычного, шокирующего, заставляющего ее выделять среди череды подобных небольших романчиков, если не учитывать странную фамилию автора.

Слог прост, сюжет тривиален и прямолинеен, краткость книги не дает нормально показать и раскрыть основных персонажей, лучше выразить некий философский посыл, который был заложен изначально.

В книге речь идет о пансионе в Швейцарии, где учатся девочки из богатых семей. Словно в коконе они находятся за высокими стенами сего учреждения, они отрезаны от всего мира, глобальные проблемы их не беспокоят - вне стен пансиона заканчивается Вторая Мировая Война, большая часть Европы лежит в руинах, люди голодают, а в СССР так там все на грани выживания. Целые нации были практически истреблены фашистами, а весь мир стал свидетелем ужасных зверств нацистов, но в пансионе ничего об этом не знают. Тут словно время остановилось, словно девятнадцатый век с его четкими правилами продолжает длиться. Для учениц самое главное это с выражением прочесть стих, найти себе подружку для прогулки, да получить отдельную комнату, за прекрасные заслуги в учебе.

Вот так и живет главная героиня, чье имя вы не узнаете, пока не встречаете совершенную и загадочную Фредерику, новую ученицу. Она становиться одержима своей новой знакомой, для нее это кумир. Кумир более целостный, чем она, отстраненный, холодный и далекий. Но она также забывает об этом кумире, когда появляется веселая и дерзкая ученица-креолка Мишлин.

Вся книга это копание одного подростка в себе - выплеск желчи и злобы по отношению к более или менее нормальным людям, восхищение чем-то, что выходит за рамки адеквата и стремление к разрушению. Внутренний мирок рассказчицы, конечно, местами был интересен, но автор словно разбавила яркие краски водой, превратив их в серую жижицу. Я не прониклась восторгом, да даже отвращением, по сути, главная героиня предстает нервной и замкнутой, с тараканами в голове, с которыми танцует венский вальс. Но о трудных подростках я читала более эмоциональные и захватывающие произведения, чем это - невнятно рассказывать о эмоциональной связи двух странных девушек.

Такое я не буду вспоминать всю жизнь, я это забуду к концу месяца.

Странная безысходная книга. Книга о сломанной детской психике.
Прошу прощения, но мне кажется именно в таких пансионах взращивается и культивируется в девочках что-то лесбийское, оно лежит на поверхности в этом немом обожании, создании кумиров, "рабынь", потому что девочкам просто нечем развлечься, кроме сурового быта и складывания вещей по одной линии и мыслей о смерти. Наверное, от той же безысходности.

Для меня это был абсолютно другой взгляд на воспитание в пансионате для девочек, очень неожиданный