Цитаты из книги Дім дивних дітей

Я не пошел далеко, а просто очень медленно обогнул двор, глядя на уже полностью прояснившееся небо с его мириадами звезд. Эти древние серебристые странницы тоже путешествовали во времени. Сколько из них представляли собой лишь эхо давно угасших солнц? Сколько звезд уже родилось, но их свет до нас еще не дошел? Если бы сегодня ночью погасли все солнца, кроме нашего, сколько сотен лет должно было пройти, чтобы мы осознали, что остались в одиночестве? Я всегда знал, что небо полно тайн, но только теперь понял, насколько полна загадками земля.

Я абсолютно точно знал, что будет дальше. Это было частью повторяющегося цикла, из которого отцу никак не удавалось вырваться. Он загорался какой-нибудь идеей и беспрестанно говорил о ней на протяжении нескольких месяцев. Потом на его пути неизбежно возникала какая-нибудь крохотная проблема. Вместо того чтобы с ней бороться, он позволял ей разрастись и подавить весь свой энтузиазм. Вслед за этим проект уходил в небытие, на его месте возникал новый, и все повторялось сначала. Он слишком легко утрачивал веру в собственные силы. Именно поэтому в его письменном столе хранилось около десятка неоконченных рукописей, а магазин для любителей птиц, который он пытался открыть на паях с тетей Сьюзи, так и не открылся. Именно поэтому, имея степень бакалавра по азиатским языкам, он никогда не был в Азии. Ему было уже сорок шесть лет, а он все искал себя, пытаясь доказать, что не нуждается в деньгах моей матери.

Я вышел из паба в какое-то нереально прекрасное утро. Мне показалось, что я очутился на одной из тех фотографий, которые подвергают безжалостному монтажу, чтобы затем загрузить в компьютер в качестве обоев для рабочего стола. Передо мной простирались улицы живописно обветшалых домиков, постепенно переходящие в лоскуты зеленых полей, которые кто-то будто сшил зигзагами серых каменных стен. Картину венчали скользящие по небу белые облака. Но вдали, за домами, полями и разбредшимися по ним овцами, похожими на комочки сахарной ваты, возвышался горный кряж, облизываемый языками густого тумана. Теперь я уже знал: там заканчивается солнечный свет и начинается угрюмый мир сырости, холода и полумрака.

— И все же, возможно, это кое-что объясняет. Почему он вел себя так отстраненно, когда ты был маленьким? — Папа резко вскинул голову, и я понял, что должен как можно скорее пояснить, что имею в виду, или меня обвинят в том, что я себе слишком много позволяю. — К этому времени он успел уже дважды потерять семью. Первый раз в Польше, а потом здесь, когда утратил приютивших его людей. Так что, когда на свет появились ты и тетя Сьюзи…
— Обжегшись на молоке, он начал дуть на воду?
— Я серьезно. Тебе не кажется, что это может указывать на то, что он все-таки не обманывал бабушку?
— Не знаю, Джейк. Я, вообще-то, не верю, что в жизни можно что-то объяснить так просто. — Он медленно выдохнул, и от его дыхания внутренняя поверхность бокала с пивом мгновенно запотела. — Но мне кажется, я знаю, что все это объясняет. Я говорю о близости между тобой и дедушкой.
— И что же?
— Ему потребовалось пятьдесят лет, чтобы преодолеть страх утраты семьи. Ты появился как раз вовремя.

Обратно я пошел длинной дорогой мимо покачивающихся в бухте огоньков. Воздух был напоен запахами моря и дыма сотни очагов. Дойдя до конца пристани, я остановился, глядя на восходящую над морем луну и пытаясь представить себе, как стоял здесь в то ужасное утро мой дед. Онемев от шока, он ожидал пароход, который должен был унести его прочь от смерти друзей, на войну, навстречу новой смерти. Даже на этом острове, который на карте казался всего лишь крохотной песчинкой и который со всех сторон защищали туманы, бурлящие приливы и скалы, не было спасения от чудовищ. Они были повсюду. Именно от этой страшной правды и пытался защитить меня дед.

— Шум был ужасный, — рассказывал Огги. — Казалось, по острову, громко топая, бродят великаны. Это продолжалось бесконечно долго. Эти черти задали нам жару, но, к счастью, никто из островитян не погиб. Чего нельзя сказать о наших зенитчиках, — хотя они отстреливались, как могли, — и бедняжках из сиротского приюта. Одной бомбы им хватило. Они отдали свои жизни за Британию, это уж точно. Так что откуда бы они ни были, да упокоит Господь их души.
— Вы помните, когда это произошло? — спросил я. — В начале или в конце войны?
— Я могу назвать тебе точную дату, — кивнул он. — Это случилось третьего сентября тысяча девятьсот сорокового года.
У меня было ощущение, что из комнаты выкачали весь воздух. Передо мной возникло посеревшее дедушкино лицо, его едва шевелящиеся губы, шепчущие вот эти самые слова. Третье сентября тысяча девятьсот сорокового года.
— Вы в этом уверены? В том, что это случилось именно в тот день?
— Я так и не попал на фронт, — вздохнул он. — Мне не хватило одного года. Для меня вся война сосредоточилась в одной-единственной ночи. Так что да, я уверен.

Тетушка и отец не страдали сентиментальностью, и «мусорные» пирамиды всякий раз оказывались выше тех, других. Я несколько раз безуспешно пытался отвоевать у контейнера кое-какие вещи, например сваленную в углу гаража восьмифутовую стопку подмоченных дождем журналов «Нэшнл Джеографик». Я столько вечеров провел над ними, воображая себя среди папуасов Новой Гвинеи или открывая для себя приютившийся на краю пропасти древний замок, расположенный в Королевстве Бутан. Мне не позволили оставить даже дедушкину коллекцию рубашек для боулинга («Что за позорище?!» — заявил отец), его пластинки («Мы найдем для них хорошего покупателя») и содержимое массивного и все еще запертого оружейного сейфа («Ты ведь шутишь, правда? Я очень надеюсь на то, что ты шутишь»).

Я все лето пытался добиться того, чтобы меня уволили из «Смарт-Эйд», и убедился в том, что это почти невозможно. Я постоянно опаздывал, приводя в свое оправдание самые неуважительные причины, возмутительно ошибался, давая сдачу, а раскладывая товары по полкам, преднамеренно клал их не туда, куда нужно. Лосьоны у меня стояли рядом со слабительным, а противозачаточные средства красовались среди детских шампуней. Я редко шел к цели с таким упорством, но какую бы вопиющую некомпетентность я ни демонстрировал, Шелли так же упорно держала меня в штате.

Мой дедушка стал единственным членом своей семьи, которому удалось бежать из Польши до начала Второй мировой войны. Ему было всего двенадцать лет, когда родители посадили его в поезд, отправив к совершенно незнакомым людям в Британию. У мальчика не было ничего, кроме детского чемоданчика. И он уже никогда не вернулся на родину. В Польше у него остались мама и папа, старшие братья, кузены и кузины, тетки и дядья, но никого из них он больше не увидел. Все они умерли прежде, чем ему исполнилось шестнадцать. Их убили те чудовища, от которых мальчик едва успел спастись. Но это были вовсе не чудища с гниющей кожей и щупальцами во рту, которых способно породить воображение семилетнего ребенка. Это были марширующие рядами монстры в элегантной военной форме. Они выглядели настолько обыденно, что, когда ты понимал, кем они являются на самом деле, бывало уже слишком поздно.