Дыханье-то... ценнее нет у человека вещи на земле! Червя разрежь лопатой, он и половинку в норку втягивает: убежать. Кошку, самую что ни на есть пропащую, возьмись давить, руки об нее спортишь: обижается. Видать, человек – самая чудная на свете, беспощадная на себя тварь...

А то интересоваться про тебя зачнет, кто ты таков, да русский ли, мать была ли, да имеется ли в тебе сердце хоть с горошину.

– Ты думаешь, Александр, у тебя одного на душе камень, а может, у меня, мой, вчетверо тяжеле весом?

В ней говорила гнетущая пустота, боль разочарованья в запоздавшем женихе, в такой вечер променявшем её на барыш, что и предсказывал брат. И ещё в ней говорило горькое сознанье, что, войди он теперь, она опять всё сразу простит, уступит ему при первом же прикосновении.

– ...Я так полагаю, кабы дружно, всем человечеством во что поверить, гора встала бы и пошла. Вера всему нужна...

– Не вера, а воля, Николай!

Также смог он сделать вывод, что насущнейшее условие оптимизма состоит в убыстрении потока жизни, чтоб ничего и некогда было рассмотреть вплотную.

Понимая некоторую неблагоприятность производимого им впечатленья, нежеланный гость как бы примеривался с порога, – впустят ли его, почти из морга.

Столь своевременная и, главное, полная оптимизма находчивость Манюкина вызвала почти всеобщий, за немногими исключениями, смех: людям свойственно радоваться, когда другие выбираются сухими из беды.

Всё ты у меня взял, хозяин, душу вынул... и не ангел смертный, а вынул!.. ровно огурец вычистил, собою начинил, обокрал... ты истинный вор, хозяин!

Среди ночи Пчхов без очевидного повода вышел к себе во дворик и долго смотрел в небо, пронизанное звёздным светом. Кто-то там, наклонив ковш Медведицы, черпал тишины.

– Вот, сам неласковый, ты и в чужую ласку не веришь, Митя.

– Причастись для начала, Митя!

И опять долго молчали.

– Не к лицу мне это, Пчхов... А ежели вырвет?

– Не вырвет, сладкое. И чем ты особенный, чтоб гордиться? Этак рогатый скот тоже гордиться мог бы, что не в сырую его землю погребают, как прочее низкое человечество, а исключительно в утробы повелителей мира в виде говядины!

Полностью подтверждалось теперь, что только в себе самом надлежит искать человеку лекарство во всякой душевной хворости.

– Плохо кораблю без парусов, Пчхов... а ещё хуже, когда снизу пробоинка. Вот уж мне до дна ближе, чем до солнышка. Но, верь слову, ещё вернусь к тебе однажды!

– Мне всегда казалось, что каждый человек даже лицом и сноровкой похож на бога своего... и твой, верно, ужасно добросовестный, работящий бог.

Звери – всегда порознь, даже когда в сплоченных стаях, кулигах, косяках и табунах.

Подобно Векшину, она круто повернулась и, не простясь, медленно, но всё быстрее пошла прочь. С раздвоенным чувством сочинитель проводил её глазами до угла и вдруг, как ей исчезнуть, шагнул вослед раз и другой со странным и тоскливым сожаленьем – то ли удостовериться в чём-то, то ли запомнить ноздрями навеки её пропадающие духи... Но уже ничего больше не содержалось во встречном ветерке, кроме того молодящего и напрасного, чем пахнет всякая оттепель.