Том 5. Пьесы. Повести. Эссе

Я не сторож брату моему. Я не могу заставить себя судить своих ближних; хватит с меня того, что я их наблюдаю. И мои наблюдения убедили меня в том, что на поверку между добрыми и злыми нет такой большой разницы, как пытаются нам внушить моралисты.

Зная, что тайные мысли свойственны всем людям, мы, по-моему, должны быть очень терпимы и к себе, и к другим. А кроме того, к своим близким, даже самым знаменитым и респектабельным, лучше относиться с юмором, да и самих себя не принимать слишком всерьез.

У меня были высокие идеалы честности, неподкупности, правдивости. Меня бесила не человеческая слабость, а трусость, и я был беспощаден ко всем обинякам и уверткам. Мне и в голову не приходило, что никто так не нуждается в снисходительности, как я.

Самое острое из чувственных наслаждений - это физическая любовь.

Вульгарного писателя я предпочитаю жеманному; ведь сама жизнь вульгарна, а он стремится изобразить жизнь.

Нет ничего хуже, чем писать неясно. Против ясности нельзя привести никаких возражений, против простоты - лишь то, что она может обратиться в сухость. А на этот риск стоит идти, если вспомнить, насколько лучше быть лысым, нежели носить завитой парик.

Слова имеют вес, звук и вид; только помня обо всех трёх этих свойствах, можно написать фразу, приятную и для глаза, и для уха.

Высокопарность он принимал за благородство. Ему не хватало воспитания, чтобы понять, что первый признак благородства - естественность и простота.

То, что было в людях хорошего, радовало меня; то, что в них было дурного, не приводило меня в отчаяние. Я обрел душевную независимость.

На мой взгляд, самое характерное в людях - это непоследовательность.

Красота жизни заключается всего-навсего в том, чтобы каждый поступал сообразно со своей природой и со своим делом.
Луис де Леон

Добродетель сама себе награда.

Есть люди, которые оставляют без внимания своих хорошие поступки, но мучаются тем, что они совершили дурного.

Какова же реакция человека на произведение искусства? Что, к примеру, он ощущает, глядя в Лувре на «Положение во гроб» Тициана или слушая квинтет из «Мейстерзингеров»? За себя я могу ответить.

Моя реакция — это волнение, интеллектуальное, но с налетом чувственного, оно веселит душу, рождает довольство, в котором я могу уловить ощущение силы и освобождения от земных уз; в то же время я ощущаю в себе нежность, насыщенную сочувствием к людям; я ощущаю покой, отдых, но и духовную отрешенность.

В трудах по этике мы находим длинные перечни случаев, когда истину позволительно утаивать. Авторы их могли бы и не утруждать себя: мудрость веков уже давно решила, что toutes verites ne sont pas bonnes a dire --

Не всякую правду нужно говорить. (фр.)

Если истина — ценность, то она является таковой потому, что она истинна, а не потому, что придерживаться ее — похвально. Но истинность — один из признаков суждения, и поэтому ценность ее, казалось бы, должна заключаться не в ней самой, а в тех суждениях, признаком которых она служит.

Мост, соединяющий два больших города, важнее, чем мост, ведущий от одной пустоши к другой.

(...) я прочел очень много философских трудов. Это — прекрасное чтение. В самом деле, человеку, для которого чтение — потребность и радость, не найти предмета более разнообразного, богатого и благодарного.

В психологических лабораториях крыс обучают находить дорогу в лабиринте, и после многих ошибок они вышучиваются выбирать ту дорогу, которая ведет к пище.

В тех вопросах, о которых я собираюсь говорить, я уподобляюсь такой вот крысе, мечущейся по лабиринту, но я не уверен, что у этого лабиринта есть центр, где я найду то, что ищу. Я готов допустить, что все его дороги кончаются тупиком.