Мимо пронесли мужика на носилках.
Поглядел Мишка на русую бороду, на синие штаны, на голые почерневшие пятки, вобрал в себя чужую печаль, погрустил над умершим:

• Все-таки я счастливый человек: он вот умер, а я еду потихоньку...

…двое - не один.

Дорого стоит копеечка мужицкая!

Не хочется Мишке языком ворочать, надоело и хвастать каждый раз. Но как же ему доехать без этого? Все допытываются, перед всеми надо увёртываться.

Такая наука нашему брату - рот не разевай.

Будешь отчаянным - не пропадёшь.

– Где Ташкент?

Если в эту сторону – можа, не там… И если в эту сторону – можа, не там…

Горят, играют рельсы на утреннем солнце, идет по ним тяжелый страх от широкого безграничного простора, от далеких синих гор.

А плакать нельзя.

Кто увидит Мишкины слезы, если нет кругом ни одного человека? Кто поможет Мишке, если стоять на одном месте целый день?

…всем мужикам плохо. С нашего брата берут, нашему брату не дают…

С нашего брата - давай, нашему брату - нет.

Самое главное, бояться не надо.

"Упала Мишкина голова на колени, тело кверху поплыло. Плывет, как на крыльях, все выше и выше поднимается.
Мать снизу кричит:
-- Упадешь, Миша, куда забрался?
А Яшка брат голубей стреляет из деревянного ружья. Пукнет раз - голубь. Еще пукнет раз - еще голубь. Штук десять напукал. Повесил на веревочку и давай этими голубями Мишку по голове бить.
Рассердился Мишка, хотел было Яшку ударить, а перед ним - солдат с ружьем.
-- Нельзя здесь лежать!"

В последний раз окидывает мыслями потухающими родные поля, чувствует запах родной земли и в порыве последней любви целует степную киргизскую землю, как свою, любимую - старческими умирающими губами:
-- Уроди, кормилица, на старых, на малых, на радость крестиянскую!..