Цитаты из книги Рассказы

Есть еще очень поучительный рассказ про маленького Генриха, который вел себя очень скверно и был в наказание оставлен без обеда. И «в то время как сестры и братья его ели вкусные говяжьи соусы, он принужден был довольствоваться печеным яблоком и чашкой шоколада!» Книга эта производит на русских детей самое развращающее действие. Я знаю двоих, которые прямо взбесились, добиваясь счастья есть печеные яблоки и пить шоколад вместо скверных говяжьих соусов. Безнравственная книга!

Кроме материй есть еще специальные вещицы для подарков. Странные вещицы! Продаются они обыкновенно в парфюмерных или писчебумажных магазинах. Форма их самая разнообразная. Материал тоже. Бывают они и из фарфора, и из металла, и из всяких шелковых тряпочек, но что они изображают и для чего предназначаются – никто не знает…

Присяжные, сами в большинстве случаев люди ревнивые, всегда оправдывают преступления из ревности.

Ревность – штука лютая. Заставит ли она убить любимого человека или женить его на сопернице, – и то и другое хлопотно и неприятно.

Пораженная неопровержимой уликой, бедная женщина тут же согласилась на развод, взяла на себя вину и обязанность выплачивать алименты пострадавшей стороне, которая с большим трудом утешилась, женившись на собственной кухарке.

А папа купил лианозовские акции! — продолжал занимать Кокося. — Как вы полагаете, они не упадут? — А я почем знаю! — Ну да, у вас, верно, нет лианозовских акций, так вам все равно. А я ужасно боюсь. — Боюсь! — вздохнул Тюля и поежился. — Чего же вы так боитесь? — Ну, как же вы не понимаете? Ведь мы прямые наследники. Умри папа сегодня — все будет наше, а как лианозовские упадут, — тогда будет, пожалуй, не густо! — Тогда не густо! — повторила Тотося. — Да уж не густо! — прошептал Тюля.

Пришли Кокося, Тотося и Тюля. Кокося — чистенький мальчик с проборчиком на голове, в крахмальном воротничке. Тотося — чистенькая девочка с косичкой в передничке. Тюля — толстый пузырь, соединивший крахмальный воротничок и передничек.

Дурак глубоко презирает то, чего не знает. Искренне презирает. — Это чьи стихи сейчас читали? — Бальмонта. — Бальмонта? Не знаю. Не слыхал такого. Вот Лермонтова читал. А Бальмонта никакого не знаю. Чувствуется, что виноват Бальмонт, что дурак его не знает.

И неужели каждый может вскочить в эту колесницу радости и понестись под звоны солнечной трубы?

Но где она, та маленькая девочка в большом темном зале, придумавшая для меня это счастье? Если бы я могла найти ее и рассказать ей, — она бы обрадовалась.

Как страшно, что никогда не найду ее, что нет ее больше, и никогда не будет ее, самой мне родной и близкой, — меня самой.

Я давно определила, что такое счастье, очень давно, — в шесть лет. А когда оно пришло ко мне, я его не сразу узнала. Но вспомнила, какое оно должно быть, и тогда поняла, что я счастлива.

Сумерки весенние всегда тревожны и всегда печальны.

Настроение у меня было ужасное. Чувствовала и понимала, что погрязла в грехе. Во-первых, смотрела в окно, что само по себе уже грех, во-вторых, влюбилась, что грех уже серьезный и необычайный и, наконец, этот ужас с больным сатаной. Такой страшный объект для любви!

Если бы мы были большие, мы бы думали о людской злобе, об обидах, о нашей любви, которую оскорбили, и о той любви, которую мы оскорбили сами, и о счастье, которого нет.

Но мы — дети, и мы ничего не знаем. Мы только молчим.

Лиза сидела на кровати и разглядывала свои худые длинные ноги, которыми она вот уже семь лет шагает по божьему свету. Смотрит на голубые чулки и думает: – Нехорошие чулки. Смертный цвет. Будет мне беда!

Мне было очень неприятно, что мой чудесный воротник, которому многие девочки завидовали, он назвал абажуром, но из-за такого пустяка разбивать и свое, и его сердце было бы глупо.

Никто так много и усердно не советует, как дурак.

Чем культурнее страна, чем спокойнее и обеспеченнее жизнь нации, тем круглее и совершеннее форма ее дураков. И часто надолго остается нерушим круг, сомкнутый дураком в философии, или в математике, или в политике, или в искусстве. Пока не почувствует кто-нибудь: — О, как жутко! О, как кругла стала жизнь! И прорвет круг.

В том-то и дело, что настоящий круглый дурак распознается прежде всего по своей величайшей и непоколебимейшей серьезности. Самый умный человек может быть ветреным и поступать необдуманно — дурак постоянно все обсуждает; обсудив, поступает соответственно и, поступив, знает, почему он сделал именно так, а не иначе.